— Я поеду в Веселое после Моховой, — решила я.

Марта кивнула, собрала пустую чернильницу, плеснула в нее свежей воды и вернула на место. У двери она остановилась.

Я проснулась от того, что за стеной кто-то возился у печи. Не Глеб: он ходил тяжело, по-волчьи, а здесь были короткие быстрые шаги и звяканье чугунной крышки. Вера. Я села на узкой койке, которую сбила себе вчера из двух лавок и старого одеяла, и посмотрела на свое запястье. Вязь лежала ровно, не пульсировала, только грела кожу изнутри. Я закатала рукав рубашки до локтя, чтобы не видеть ее, и пошла умываться.

В сенях пахло снегом и чужими духами: что-то сладкое, тяжелое, как масло розы, которое здесь никто не держал. Я поняла, что Вера уже встала и уже в доме, а значит, у меня мало времени. Мне нужно было выйти через черный ход, пока она не заступила дорогу, и я знала, что она заступит, потому что вчера я отказала ей при Никите Рое.

Я накинула плащ, сунула ноги в сухие валенки у порога, затянула пояс потуже. На столе остался реестр больных, и я положила сверху свой нож для корней, чтобы было ясно: я вышла ненадолго, и вещи мои. У двери черного хода я остановилась. В кармане фартука лежала печать травницы, кожаный футляр чуть отогрелся у тела и пах овчиной. Я сжала его в кулаке и толкнула дверь.

Вера стояла в трех шагах от крыльца, у колодца. В руках у нее было ведро, в волосах — серая лента, на лице — то самое выражение мягкой готовности помочь, от которой меня тошнило шесть лет. Она увидела меня и улыбнулась.

— Лада Игнатьевна, — сказала она. — Рано же вы. Может, все же поешьте с нами? Глеб Борисович просили передать, что каша уже на столе.

Я не ответила. Я обошла ее по краю, чтобы не задеть плечом, и пошла по утоптанной тропинке к калитке. Снег хрустел, и я считала шаги, чтобы не сорваться. Сорок семь шагов до калитки. Сорок восемь. Сорок девять. Спиной я чувствовала, как Вера смотрит мне между лопаток, и эта тяжесть была знакомая, старая, как дом.

У калитки я остановилась. В кармане, кроме печати, лежал сложенный вчетверо лист с реестром долга, который я составила вчера вечером. Три тысячи серебром за шесть лет работы в этом доме. Я пересчитала по памяти: ежегодный жалованный оклад травницы по уставу вольницы — пятьсот. Итого три тысячи. Если совет откажется платить, я отнесу этот лист в реестр вольницы и попрошу Марью Берестову, старую повитуху из Затишья, заверить копию. Это будет моя публичная цена за шесть лет.

Я толкнула калитку. Петли скрипнули, и этот звук прошел по хребту холодом. На улице было тихо, серо, и снег валил крупой, не таял. Я пошла в Моховую напрямик, через старую просеку, чтобы не идти через деревню и не отвечать ни на чьи глаза. Шаг за шагом, считая, я думала о том, что сегодня ночью не открою ему дверь, даже если он будет стучать до утра. Это была первая ночь за шесть лет, когда я ложилась спать с ключом в замке, и я хотела запомнить, как это: лежать в темноте, зная, что никто не войдет.