Он смотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не упрямство, а усталость. Усталость человека, который привык решать за других и вдруг понял, что никто из этих других его не слушает.

— Я напишу, — сказал он.

— Сейчас. За моим столом. — Я посторонилась. — И перо не бери мое, у меня в ящике твое старое лежит. Ты его в прошлом году уронил, когда полез за мятой на верхнюю полку.

Он вошел. Впервые за шесть лет он сел за мой рабочий стол не как муж, а как человек, которому дали стул. Я поставила перед ним чернила, достала из нижнего ящика его собственное перо — дубовое, с медным наконечником, стершимся с одной стороны, — и положила рядом чистый лист.

Пока он писал, я стояла у окна и смотрела, как Лют у задней калитки переминается с ноги на ногу. Сапоги с красным кантом он держал под мышкой. Я подумала, что Степка уже нет дома, и Люту придется возвращаться ни с чем.

Глеб кончил писать, дал чернилам подсохнуть и протянул мне лист. Я глянула: адресовано хранительнице Марьяне, печать альфы, и в конце — короткая приписка: «Прошу без совета. Это мой брак и мой развод». Приписка была лишней по уставу, и именно поэтому она была честной.

— Отправишь? — спросил он.

— Отправлю через Марту к утреннему обозу. Не через конного, через обозный. Обозный идет медленнее, но его никто не перехватывает.

Он кивнул, встал, и тут же забыл про свой клинок, прислоненный у двери. Я подняла его за рукоять и подала ему, не касаясь руки.

— Ложись в Моховой, — сказала я. — Не уезжай ночью. Утром поедем к воротам вместе. Марьяна должна застать нас обоих на ногах, иначе совет опять скажет, что один из нас был не в себе.

Он посмотрел на меня так, словно я только что сказала ему по-немецки. Потом понял.

— Вместе, — повторил он.

— Вместе — это не вместе в постели, Глеб. Это вместе у ворот, на холоде, при твоих людях и моих подписях. Если ты решишь, что это слишком, скажи сейчас, я поеду одна.

Он не сказал. Повесил клинок на пояс, натянул плащ у двери, обронив при этом мой запасной ключ с гвоздя у косяка — я забыла его там утром. Поднял и положил на стол.

— Это твой, — сказал он.

— Это мой, — согласилась я.

Он вышел, и я услышала, как скрипнула задняя калитка, и Лют наконец-то ушел. Свеча догорела до половины, и я поняла, что у меня в руке кружка с мятным отваром, остывшая так, что палец обжигает.

Я загасила свечу пальцами, обожглась о собственный воск и выругалась вполголоса. Марта всегда говорила, что я в работе забываю себя, и была права: кружка уже ледяная, а я только сейчас поняла, что держу ее. Отставила, достала из сундука чистый лист и переписала реестр долга набело, без помарок. Почерк у меня мелкий, ровный, лекарский — таким удобно писать рецепты, а не долговые расписки.