В реестре шесть лет: чистые травы для дома, роды для двух советниц, три ночи у постели старой Арденши, матери Глеба, когда она уходила. За ночь с Арденшей мне платили серебром, но в реестр я вписала только травы и время. Совет не любит, когда женщина считает ночи у постели свекрови, мне этого не простят.

Марта вернулась, и я услышала, что она не одна. Шаги тяжелые, мужские, но не Глебовы — Глеб ходит мягче, как кот, который притворяется медведем. Я вышла из-за стола и увидела на пороге Люта. Он стоял боком, не решаясь войти, и держал те самые сапоги с красным кантом двумя пальцами, как дохлую крысу.

— Лада Рейн, — сказал он, — совет велел передать дар мальцу лично. Под печать.

— У меня печать свободной травницы, — ответила я, — а не подьячей. И мальца нет дома. Он у Дарины Сокол, у нее и спросишь, если совету так хочется красного канта.

Лют сглотнул. Я видела, как у него ходит кадык. Он не хотел этой бумаги, ее ему дали как поручение, от которого нельзя отказаться, и теперь он стоял передо мной, маленький стражник, зажатый между волей альфы и волей старейшины.

— Там записка от Брона, — выдавил он. — Про сапоги.

Я взяла записку через платок, чтобы не оставлять на пальцах его пот. Развернула. Почерк Брона, круглый и казенный, как у человека, который подписывает приговоры не глядя: «Мальчик Степан, полукровка, переходит под защиту северной стаи как будущий охотник. Мать обязана явиться к совету для подписи опеки до заката».

Мать. У Степки нет матери. Его нашли у ручья в тряпке, с перерезанным пупком и волчьим ухом, и стая бросила его там же, потому что полукровка — это либо дар, либо позор, и совет в тот год выбрал позор. Я знала, потому что меняла ему повязку. Я знала, потому что никто, кроме меня, не пришел.

— У мальца нет матери, — сказала я, и голос у меня был ровный, без крика. — У него есть травница, которая зашила ему бок, и соседка-лекарь, у которой он теперь спит. Если совет хочет опеки, пусть пришлет поверенного и бумагу по уставу вольницы. Не через стражника с сапогами, а через Никиту Роя. Я подам встречный лист.

Лют посмотрел на меня так, будто я заговорила по-немецки. Потом сунул сапоги обратно под мышку и ушел, и снег под его ногами скрипнул жалобно.

Марта закрыла за ним дверь и перекрестилась.

— Господи, — сказала она. — И этот совет нам указывает, как растить детей.

— Совет указывает, как растить стаю, — ответила я. — А дети — это уже моя работа.

Я подошла к столу и приписала в реестр долга отдельной строкой: «Шесть лет, Степан, полукровка, брошен у ручья. Лечение, кормление, обучение. Оплате не подлежит, записываю как долг стаи передо мной лично». Марта молча кивнула и поставила под строкой свою подпись — кривую, с завитком, как курица лапой.