— Где метка? — спросила я.

— Здесь. — Она завернула рукав. На предплечье я увидела старый синий рисунок, волчья лапа в кольце. Рисунок был бледный, почти стертый, и по краям я заметила тонкую красную кайму. Метка не гасла. Она жгла. Свекор Катин, Яромир, бил жену сына, и метка не могла решить, что важнее: честь рода или честь женщины.

— Сколько лет метке?

— Семь. Я вышла за его сына в семнадцать.

— Свекор знает, что метка на тебе?

— Знает. Он бьет меня в спину, чтобы метка не видела. А лицо и руки — это его право, он так говорит. Право старшего.

Я сжала зубы. Право старшего. Я вспомнила, как Брон говорил мне про порядок, про то, что женщина в доме альфы — это не человек, а часть дома. Часть дома. Катино плечо тоже часть дома Яромира, и он решил, что может ее сломать.

— Слушай меня. Завтра приедет совет. Они спросят, кто тебя бил. Ты отвечай: свекор. Яромир. Имя и род называй прямо, как записано в реестре стаи. Метка погаснет. Это будет твоя цена. Но если ты не скажешь правду, метка погаснет все равно, потому что ты будешь лгать, а не молчать.

Катя побелела.

— Если метка погаснет, меня вычеркнут из рода. Я стану ничьей. Меня не возьмут ни в одну деревню.

— Тебя возьму я. Метка рода — это не закон вольницы. Это закон стаи. Я вольная травница, я подчиняюсь уставу вольницы, а не вашему совету. Если совет захочет тебя вычеркнуть, пусть подаст бумагу в вольный суд. А пока бумаги нет, ты моя пациентка. И моя подопечная, пока я тебя не вылечу.

Катя молчала. Я видела, как дрожит ее левая рука.

— Я дам тебе записку для свекра. Записку от вольной травницы. Я напишу, что плечо сломано ударом взрослого мужчины, что рваная рана нанесена волчьим когтем, что лечение займет два месяца и что за это время муж и свекор не имеют права приближаться к пациентке ближе, чем на полет стрелы. Записку подпишу печатью травницы, поставлю свою руку. Если Яромир нарушит, он нарушит закон вольницы, а не стаи. Совет не сможет его выгородить.

Я достала из кармана фартука чистый лист и огрызок карандаша. Катя смотрела, как я пишу, и по ее щеке текла слеза. Она не вытирала. Я тоже не вытирала. Я писала.

Когда я закончила, за окном послышались шаги. Тихие, тяжелые, мужские. Я узнала походку Глеба. Он не постучал, просто остановился за дверью и ждал. Я открыла.

— Катя не спит, — сказала я. — Я пишу записку для Яромира. Мне нужна твоя печать альфы северной стаи. Чтобы совет не сказал, что записка от одинокой бабы.

Глеб посмотрел на меня. Потом на Катю. Потом на мою руку с карандашом.

— Яромир из северного крыла, — сказал он. — Я знаю его. Он при мне бил беременную кобылу, которая не хотела идти в упряжку. Я ему сказал, что лошадь не его. Он ответил, что все под моей рукой.