Степко принес воды. Я повесила котел над очагом, бросила две горсти сушеной мать-и-мачехи, села за стол и разложила чистые листы. Первая строка пошла сама: «Показания даны добровольно, в здравии и трезвости ума». Под ней — место, дата, имя свидетельницы, имя записывающего травника, оттиск личной печати.

Вера вошла в сером платье без воротника, с зажившей полоской на шее. Я молча показала ей стул напротив. Никита Рой, как обещал, пришел десять минут спустя, коротко кивнул мне, Вере пожал руку, сел сбоку и раскрыл свою книгу.

— Повторите вчерашнее, — сказала я Вере. — Слово в слово, для протокола. Про Катю Шум, про ребенка, про то, кто где был и когда.

Вера положила руки на стол ладонями вниз. У нее были ухоженные пальцы советницы, с гладкими ногтями, без колец. На безымянном пальце правой руки я впервые разглядела бледную полоску — след от обручального обода. Она его сняла.

— Катя Шум родила третьего дня на рассвете, — начала Вера. Голос у нее был ровный, без надрыва. — У нее было три потуги, воды отошли за час. Ребенок здоровый, мальчик, около восьми фунтов. Оставила мне полотенце с родовым знаком Шумов и медную копейку. Сказала, что возвращается к мужу. Я отнесла ребенка Зине в Моховую, потому что Зина — повитуха и у нее молоко. Зина передала ребенка сюда.

Она замолчала. Я ждала.

— Я должна записать имя того, кто вас послал в лечебницу к Кате, — сказала я, не поднимая глаз от листа.

Вера медленно вдохнула. Никита Рой поднял голову от книги.

— Я пришла к Кате по просьбе совета, — сказала она наконец. — Мне сказали, что она у вас в боковушке и что вы скрываете ее от мужа. Мне сказали, что нужно принести доказательства.

— Кто сказал?

— Олег Брон.

Никита записал имя без комментариев, только подчеркнул его двумя чертами. Я обмакнула перо и вывела под именем Брона: «действовал от имени совета стаи». Потом подняла взгляд.

— Что вам передали для передачи мне?

— Ничего, — быстро сказала Вера. — Только устный приказ: узнать, где ребенок и где Катя. Узнать и доложить.

— Доложили?

Пауза длилась ровно три удара сердца.

— Нет. Я не успела.

Я поставила свою печать на нижнем краю листа, придвинула чернильницу к Никите, он поставил свою, Вера приложила палец к красной подушечке и оставила отпечаток большого пальца правой руки. Узор у нее был тонкий, почти как у ребенка.

— Теперь о другом, — сказала я, отодвигая протокол в сторону. — Покажите шею.

Она послушно откинула волосы. Шрам от ножа Глеба был свежим, розовым по краям, уже сросшимся, но неровным. Я вчера зашила его наспех, ниткой из собственного кармана, и теперь переделывала: сняла старые стежки, промыла ранку отваром зверобоя, наложила шесть новых, ровных, с узлами наружу.