Я слышу, как Вера поворачивает голову, и шов на ее шее тянется, и я кладу ладонь ей на затылок, чтобы не дернулась.

— Тихо, — говорю я. — Еще стежок. Больше не будет.

Она выдыхает, и я чувствую под пальцами, как у нее ходит кадык. Я отрезаю нитку, промокаю рану чистой тряпкой, заматываю полоской холста. Сажусь рядом на край лавки. Мне нужно, чтобы она поняла: я не отпущу ее, пока не запишу.

— Сейчас Марта принесет кашу и бумагу, — говорю я. — И мы сядем за стол. И ты мне продиктуешь все с начала. Имена. Даты. Сколько раз. Чем били. Я запишу, ты подпишешь. Не как сестра. Как свидетель.

— Зачем тебе это, — спрашивает Вера, не поднимая глаз.

— Затем, что Катя Шум у меня на столе лежала с переломом плеча, и я тогда промолчала. Я тогда сказала себе — муж и жена, не мое дело. Я больше не хочу так говорить себе. Мне нужна твоя подпись под твоими словами. Не под моими. Я не вправе за тебя говорить.

Она молчит. Потом говорит тихо:

— А если потом, когда я уйду, я откажусь? Скажу, что ты заставила?

— Не откажешься, — говорю я. — Потому что я отнесу эту бумагу Дарине Сокол. И Дарина Сокол, если ты откажешься, пойдет к Олексихе. И Олексиха пойдет к Зине. И Зина пойдет к матери ребенка. И мы с тобой обе знаем, что мать ребенка скажет. Ты откажешься — и тебя выдадут не стае. Тебя выдадут бабам. А бабы, Вера, страшнее любого совета.

Она смотрит на меня, и я вижу, как у нее на скулах проступает румянец, и понимаю, что она впервые за долгое время не притворяется. Она устала притворяться.

За стеной слышно, как Марта ставит чугунок на стол. Я встаю, иду к двери, приоткрываю. Марта смотрит на меня, и я вижу, что она уже поняла. У нее в руках не только каша — у нее в руках чернильница и чистый лист, и перо, и она кладет все это на стол, и ни слова не говорит. Она знает, что нельзя сейчас говорить. Она знает, что если Вера увидит, что Марта смотрит жалостливо, она закроется.

Я веду Веру за стол. Сажаю. Сажусь напротив. Обмакиваю перо.

— С третьего дня, — говорю я. — С имени. С того, что ты сама видела.

И Вера начинает говорить.

Она говорит час. У нее ровный голос, и только иногда сбивается на полуслове, и я жду, пока она снова соберется, и не тороплю. Я записываю имя за именем, дату за датой, и у меня выходит лист, и второй, и я беру третий, и на каждом внизу ставлю свою печать травницы, и каждый заканчиваю одной и той же фразой: свидетельница Вера Северова, вольная, в здравом уме, подписью подтверждаю. И она подписывает. Медленно. Старательно. Буква С у нее выходит с длинным хвостом, будто она в детстве писала пером и не разучилась.