— Садись, — говорю я, показывая на табурет у печи. — Сюда. К свету. Чтобы я видела твое лицо.

Она садится. Складывает руки на коленях, и я замечаю, что пальцы у нее длинные, холеные, но под ногтем большого пальца — засохшая кровь. Не своя. Я знаю, как пахнет чужая кровь, и запах железа от нее идет слабый, но я не спрашиваю пока.

— Говори, — говорю я. — Медленно. С именами. С датами. С тем, что ты сама видела, отдельно от того, что тебе сказали.

— Катя Шум пришла ко мне третьего дня на рассвете, — говорит Вера, и голос у нее ровный, но я слышу трещину на слове рассвете. — Босиком. В одной рубашке поверх исподнего. Живот уже опустился. Она стучала в мое окно, и я открыла, потому что думала — беда.

— Ты живешь в Моховой?

— Снимаю угол у вдовы Брон. Той самой. Нет, не у того. У женщины. Вдова Брон, по мужу, по деду. Плачу ей за угол и за молчание. — Вера смотрит на меня. — Я не советница, Лада. Я живу в чужой деревне и сплю на чужой подушке, и стая платит мне за то, чтобы я была удобной.

Я молчу. Жду.

— Катя родила у меня, — продолжает Вера. — На полу, в моем углу. Я резала пуповину своим перочинным ножом, перевязывала ниткой из рубашки. Ребенок был синий, я думала — не закричит. Заплакал. Катя лежала, смотрела в потолок, и говорила: забери его. Увези в стаю. Спрячь. Скажи, что он мертвый. Скажи, что ты нашла его у ручья. Скажи что угодно. Она не хотела, чтобы муж нашел ребенка. Муж у нее — Роман Шум, волк из северной стаи, брат старшего советника.

Я знаю Романа Шума. Я шила ему рваную рану на предплечье два года назад, когда он поругался с пьяным соседом в кабаке. Руки у него тяжелые, глаза пустые. Если он бьет жену так же, как бьет кулаком по столу, то у Кати перелом плеча, который я лечила, — это минимум.

— Что было потом? — спрашиваю я.

— Потом она ушла, — говорит Вера. — На рассвете. Сказала: я вернусь, когда узнаю, что ребенок в безопасности. Оставила мне полотенце с родовым знаком Шумов, вышитым красной ниткой, и медную копейку. Я держала ребенка сутки, потом поняла, что не прокормлю. Молока у меня не пришло. Пошла к Зине. Сказала, что нашла у ручья. Зина поверила, потому что она из тех, кто верит, что дети приходят из-под вербы.

— А муж Катин?

— Ищет. С ножом. С собакой. С людьми. — Вера смотрит на свои руки. — Если он узнает, что я взяла ребенка, он убьет меня. Если узнает, что ребенок у тебя, убьет нас обеих. Но не сейчас. Сейчас он ищет у ручья.

Я киваю. Встаю, иду к печи, наливаю в ковш воды из чугуна, ставлю на угли. Не оборачиваясь, говорю:

— Сколько ты хочешь за молчание?