— К утру успею, — говорит Степко и уходит.

Я сажусь у корзины, кладу руку на грудь ребенка. Сердце стучит ровно. Я достаю из-за пазухи советский свиток, разворачиваю на колене, читаю последнюю строку: не действительно без подписи граничной вольницы. Кладу свиток рядом с корзиной. Бумага с печатью оленя и чистая пеленка, на которой спит подкидыш, — они теперь лежат рядом на одной лавке, и я впервые понимаю, что это и есть мой настоящий реестр.

За стеной хрустит снег — кто-то идет к крыльцу. Шаги тяжелые, осторожные, незнакомые. Я встаю, прикрываю корзину шалью, иду к двери.

На крыльце стоит Вера Северова. В дорожном плаще с меховым воротником, в котором я узнаю свой старый, из дома Ардена. Без охраны. Одна.

— Пустишь? — говорит она тихо.

— Нет, — говорю я.

Она не уходит. Стоит и смотрит на меня, и впервые в ее глазах я не вижу ни расчета, ни злости. Только усталость и страх.

— Я знаю, кто его мать, — говорит Вера.

— Я тоже знаю.

— Она просила меня забрать его. Увезти в стаю. Сказала, что иначе ее убьют.

— Кто убьет?

— Муж.

Мы молчим. Снег идет. Под вязью у меня на запястье становится тяжело и холодно.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я.

— Потому что ребенка у меня заберут, — говорит Вера. — А у тебя — нет.

— С чего ты взяла?

— Потому что у тебя уже есть мой ребенок. Уже есть мой ребенок. Я это вижу по тому, как ты его держишь.

Я не отвечаю. Стою в дверях, и в первый раз за все время, что мы знакомы, я вижу в Вере Северовой не советницу по ритуалам и не новую избранницу Глеба. Я вижу женщину, которая тоже бежала босиком по снегу и положила своего ребенка под чужую вербу. И теперь стоит на моем крыльце, и не знает, как войти.

— Вера, — говорю я наконец. — Если ты войдешь в этот дом, ты войдешь как свидетель. Не как гостья. Не как сестра. Как свидетель. Я запишу каждое твое слово. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — говорит она.

— Тогда входи.

Я отступаю в сторону. Вера Северова входит в мою лечебницу, и под вязью у меня на запястье впервые за шесть лет становится ровно и тихо, будто там, под старой печатью, наконец просыпается что-то, что я уже похоронила.

Вера стряхивает снег с воротника моего же плаща, и я смотрю, как тает снежинка на черном меху, и думаю: чужой мужской запах на нем выветрился, остался только дорожный холод и чуть-чуть лаванды. Она входит в сени, останавливается у порога, и я вижу, что она считает комнату так же, как я когда-то считала свою траворезную: где выход, где нож, где ребенок. Я прикрываю дверь в боковушку спиной, ладонью удерживаю скобу, и Вера не делает шага к ней. Это первое, что она делает правильно.