— Тише, маленький, — говорю я. — Тише. Сейчас будет тепло.

Олексиха выносит кувшин, я грею руки в кипятке, проверяю температуру запястьем — не выше крови. Заворачиваю ребенка в чистую льняную пеленку из своих запасов, прижимаю к себе. Он пахнет околоплодными водами, железом и зимой. Его сердце стучит в мою ключицу, и я считаю удары — ровно, часто, живо.

— Зина, — говорю я, не поднимая головы. — Ты где нашла его у ручья?

— Под вербой, — говорит она. — Где в прошлом году волчица тонула. Только в этот раз не тонул никто.

— Верба помечена?

— Нет. Только снег утоптан, и женский след босой. Босой по снегу, Лада. Видно, бежала.

Женщина бежала босиком по снегу с новорожденным, положила его под вербу, ушла. Я знаю этот почерк. Так уходят от стаи, когда рожать нельзя, и не от кого, и некому.

— Кто у нас в деревнях недавно тяжелый ходил? — спрашиваю я.

— Катька Шум, — тихо говорит Олексиха. — Но она у тебя уже вторую неделю на лечебке лежит, с плечом. Больше некому.

Катя Шум. Молодая волчица с больным плечом, которая две недели назад пришла ко мне без документов и молчала, откуда у нее такой перелом. Катя Шум, которая ночевала у меня в боковушке, ела мою кашу и плакала во сне. Я кормила ее, шила ей плечо, молчала о причине раны. И теперь у меня на руках ее ребенок, а ее самой нет.

— Ступай к Дарине Сокол, — говорю я Зине. — Скажи — пусть пришлет Степка. И пусть никому, кроме нас троих. Ясно?

— Ясно, Лада.

— И вот еще, Зина. Ты нашла ребенка у ручья. Не я. Ты. Если спросят — так и скажешь.

Зина кивает. Уходит.

Я несу ребенка в избу, кладу в корзину, которую Олексиха застелила чистой рогожей и положила грелку. Укрываю шалью. Мальчик спит. Я стою над ним, и у меня в голове ровно две мысли. Первая — Катя не могла уйти. У нее повреждено плечо, ей больно, она лежала в моей боковушке, она не могла. Вторая — Катя могла. Уйти босиком по снегу, родить под вербой, положить ребенка, уйти, чтобы ее не нашли. Потому что если найдут — ребенка заберут в стаю, а ее — назад к мужу.

Под вязью у меня на запястье становится сухо и горячо, и я впервые за долгое время чувствую в этом что-то похожее не на чужую руку, а на свою собственную. Я глажу ребенка по голове — коротко, по-деловому — и шепчу:

— Никуда я тебя не отдам.

Степко приходит через полчаса, красный с мороза, в мокрых валенках. Он смотрит на корзину, на ребенка, на меня — и молчит, как взрослый. Потом говорит:

— У меня в шапке вторая пеленка, чистая. Я принес, когда Зина сказала.

— Молодец, — говорю я. — Иди нагревай воду, будем мыть. И вот тебе медная копейка — беги к Дарине, пусть даст мне свою подпись под лицензией. Не подпись под лицензией. Подпись под этим. Пусть напишет: Зина из Моховой нашла у ручья новорожденного мальчика, приняла травница Лада Рейн, свидетели Степко и Олексиха. Пусть подпишет и поставит свою печать. Мне нужна эта бумага к утру.