— Нисколько, — говорит она тихо.

— Встань, — говорю я, и она встает, и я поворачиваюсь к ней, и ковш у меня в руке, и пар идет мне в лицо, и я впервые за шесть лет смотрю на эту женщину так, как смотрит травница на больного, а не как жена на соперницу. — Снимай плащ.

— Что?

— Плащ. Снимай. Мне нужно посмотреть, не ранена ли ты. И мне нужно, чтобы ты положила его на лавку, а я накрыла бы ребенка, потому что в доме холодно, а у меня есть только моя шаль.

Она медленно расстегивает застежку. Плащ скользит на лавку, и под ним простая холщовая рубаха, и на шее у Веры — тонкий розовый шрам, свежий, заживающий, будто кто-то держал ее за горло и не отпускал. Я подхожу близко, беру за подбородок, поворачиваю голову. Шрам глубокий. Это мужская рука, и когти, и стая. Я отпускаю.

— Кто?

— Глеб, — говорит она, и я слышу, как у нее срывается голос. — В ту ночь, когда он пришел сказать мне, что развода не будет. Что совет решил иначе.

— Он тебя бил?

— Он держал. За шею. Сказал: ты не жена, ты гостья. Гостью можно выставить в одной рубахе. Я закричала, и он отпустил. И ушел.

— Почему ты не ушла сразу?

— Потому что у меня нет сундука, — говорит Вера, и смеется, и смех у нее сухой, как треск льда. — И нет лицензии. И нет ни одной подписи ни в одной деревне. И потому что я думала, что если я буду удобной, то хотя бы выживу.

Я молчу. Потом говорю:

— Ложись на лавку. Животом. Шею я тебе перевяжу. Потом дам тебе каши и ковш воды. Потом мы с тобой сядем и запишем каждое твое слово на бумагу, и ты поставишь подпись. Не как сестра. Не как гостья. Как свидетель. И я завтра же отнесу эту бумагу Дарине Сокол и положу рядом со свитком о лицензии. И пусть Роман Шум попробует прийти в этот дом после этого.

Вера ложится на лавку, и плащ накрывает ей спину, и я достаю свой футляр с иглой и ниткой, и руки у меня ровные, и под вязью у меня на запястье впервые за шесть лет становится не холодно, а ровно. Я шью ей шею, и она не кричит, только сжимает пальцами край плаща, и я вижу, что под ногтем большого пальца у нее — Катина кровь. И я знаю, что не прощу ей ни совет, ни метку, ни Глеба. Но сегодня я зашью ей шею, и завтра мы поставим две подписи под одним делом, и это будет первая бумага, которую Вера Северова подпишет не в пользу стаи.

Я промываю рану настойкой календулы, и запах травы забивает железо, и Вера впервые за долгое время выдыхает. Я слышу, как за стеной, в боковушке, тихо сопит ребенок, и как за окном скрипит снег под чужим сапогом, и я знаю, что это Степко вернулся с подписью Дарины, и что подпись эта ляжет под лицензией граничной травницы, и что к утру у меня будет бумага, которая стоит дороже любого свадебного кольца.