Собака у крыльца заскулила, и я услышала, как Роман Шум сказал ей: «Тихо, Серый». Голос у него был хриплый, усталый. Не кричал, не стучал. Стоял.

Я открыла дверь ровно на половину и вышла на крыльцо, не спускаясь. Он поднял голову, и я впервые увидела его лицо без повязки. Левый глаз заплыл, под ним лежала синяя полоса, на скуле белела свежая ссадина. Не моих рук дело. Не Веры. Кто-то его уже побил.

— Я не отдам ребенка, — сказала я первое, что было правдой. — И жену твою я не прячу. Она ушла сама.

Роман Шум опустил руку к поясу, но не за ножом, а за кошелем. Достал грязный кожаный мешочек и положил его на нижнюю ступень.

— Тут серебро, — сказал он. — Двенадцать гривен. Это все, что у меня есть. Отдай мне мальчишку. Он мой. Кровь моя.

— У меня нет твоего мальчишки, — сказала я. — Ребенок у повитухи Зины в Моховой. Я его не забирала.

Собака ткнулась мордой ему в колено, он машинально положил руку ей на голову. Рука у него дрожала.

— Катя у тебя была, — сказал он глухо. — Все знают, что она была у тебя в боковушке. Ты ей плечо лечила.

— Лечила, — согласилась я. — Потом она ушла. Я не знаю, где она сейчас. И Роман, если ты войдешь в мой дом с ножом, я буду кричать так, что сбежится вся Моховая. Ты этого хочешь?

Он опустил голову. Потом сказал тихо:

— Я не трону ее. Мне мальчишка нужен. Катя ушла сама, я не держу. Но мальчишка — мой род. Без него брат меня со двора сгонит.

Я молчала. Это была правда, которую я знала по своим деревням: без наследника мужика из рода выживают, как лишний рот. Роман Шум не был злодеем. Он был загнанным человеком, который пришел за своим.

— Сядь на ступень, — сказала я наконец. — Нож сними и положи рядом с мешочком. Я выйду к тебе поговорить.

Он послушался. Снял нож с пояса, положил на ступень рядом с кошелем, сел. Собака легла рядом, положив морду на лапы. Я сошла с крыльца, остановилась в двух шагах. От него пахло потом, дегтем и псиной.

— Послушай меня, Роман. Ребенок здоровый. Я его видела. Зина его выкормит. Если ты возьмешь его сейчас, без матери, без молока, он умрет через три дня на твоих руках. Подожди, пока Катя вернется или пока я узнаю, где она. Тогда поговорим по-человечески, при двух свидетелях, и решим, как быть с младенцем по праву вольницы.

Он поднял на меня глаза. В правом, не заплывшем, я увидела усталость и страх.

— А если она не вернется?

— Тогда ты получишь своего сына. Но не сегодня. Сегодня он у Зины, и Зина его кормит. Если хочешь, я поеду с тобой к Зине, покажу тебе ребенка, чтобы ты видел, что он жив и здоров. Только нож оставь здесь.