В сенях пахло свежим сеном, кровью и полынью. Я толкнула дверь плечом.

Дарина сидела на лавке у печки, вымыв руки, в чистом переднике. На коленях у нее лежал мой сверток с полотенцем Шумов, тот самый, с родовой меткой. Я узнала его раньше, чем увидела лицо Дарины. Зина стояла у окна, прижимая к груди запеленатого младенца. Мальчик. Жив. Уже вымыт, перевязан, на крохотном запястье красная нитка амулета от сглаза.

Дарина подняла на меня глаза, потом перевела взгляд за мое плечо, на Романа Шума, и лицо ее окаменело.

— Вот и отец, — сказала она негромко. — Здравствуй, Роман.

Роман Шум остановился в дверях, белый как мука. Смотрел на сверток у Зины, руки у него затряслись по-настоящему.

— Это мой, — сказал он сипло. — Мой сын.

— Твой, — согласилась Дарина. — Иди сюда, не стой в дверях.

Роман сделал шаг, другой, подошел к Зине. Зина посмотрела на меня, я кивнула, она осторожно положила младенца Роману на руки. Роман взял его, прижал к груди, закрыл глаза. По лицу у него потекли слезы, он не вытирал их, и никто не подал ему платок.

Я ждала. Марта ждала у порога. Дарина сложила руки на коленях поверх полотенца и молчала. Прошла минута, другая. Мальчик у Романа на руках чихнул, закряхтел и затих.

— Катя, — сказал Роман, не открывая глаз. — Катя где?

Тишина в избе стала тяжелой, как мокрый снег.

— Ее здесь нет, — сказала Дарина.

Роман открыл глаза.

— Где она?

— Не знаю, — повторила Дарина. — Ко мне третьего дня приходила Вера Северова, принесла этого мальчика в полотенце и медную копейку. Сказала, что Катя родила сама, что у тебя поднялась рука, что она уходит. Копейку, Вера сказала, Катя оставила в знак того, что возвращаться к тебе не намерена. Это все, что я знаю. Если хочешь, советуйся с Ладой, она записывает показания.

Роман перевел на меня мутные, мокрые глаза.

— Ты, — сказал он. — Это ты Вере сказала забрать ребенка?

— Нет, — сказала я. — Вера пришла ко мне вчера с ребенком на руках. Я приняла его на крыльце, зашила ей рваный шрам на шее, записала с ее слов показания. Я не отдавала приказа. Я сделала свою работу.

— А Катя?

— Кати я не видела с тех пор, как вышла из боковушки. Если хочешь, я буду искать. Но не для того, чтобы вернуть ее тебе. Для того, чтобы спросить, как она хочет назвать сына. И если она скажет уйти, я запишу это под печатью и положу тебе на стол.

Роман молчал долго. Мальчик у него на руках сладко засопел, причмокивая.

— Тогда пусть Зина его кормит, — сказал он наконец. — Я за ним приду через неделю. Дам ей серебра на молоко. Не трону никого. Я не зверь. Я отец.