Он поцеловал сына в макушку, отдал обратно Зине, повернулся и пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Спасибо, травница, — сказал он глухо. — Серебро, что я у тебя на крыльце оставил, возьми себе. За работу. За правду.

Вышел. Тяжелые шаги по крыльцу, скрип калитки. Мы услышали, как он кличет Серого, как собака скулит, как он ей говорит: «Тихо, домой».

Я села на лавку, потому что ноги у меня не держали. Марта подошла, сняла с меня платок, накинула свой. Дарина встала, подошла ко мне, положила руку на плечо.

— Ты молодец, — сказала она. — Я вчера записала полотенце и копейку в свой реестр. Если Роман поднимет руку на Катю, когда та вернется, у нас будет свидетельство, что она ушла добровольно.

— Спасибо, — сказала я.

— Держись, — сказала Дарина. — Олег Брон не успокоится. Я слышала, он послал гонца к Марьяне с требованием вернуть печать травницы из-под твоей подписи. Узнай у Марты, не приходил ли сегодня кто из стаи.

Я кивнула. Голова была тяжелая, но ясная. Впервые за три дня я знала, что ребенок жив, что Роман Шум его не унесет, что Катя ушла по своей воле, что Вера не лгла, что Дарина рядом, что Марта рядом, что Зина кормит мальчика, что Степко сидит дома с собакой и ждет меня.

Я встала, накинула платок, вышла на крыльцо. Зорька стояла у калитки, мохнатая от утреннего инея. Сегодня совет объявит свой ответ, а я должна быть в лечебнице, когда он придет.

Серый лог, раздвоенный от росы, лежал на дороге у Зининой калитки. Не Романов. Чужой. Я придержала Зорьку, свесилась с седла, рассмотрела след. Когти большие, подушечки стерты, как у гончей, но лапа тяжелее. Не собака. Оборотень. Кто-то из стаи приходил сюда раньше нас.

Я соскочила с лошади, толкнула калитку плечом. Зина стояла на крыльце, прижимая младенца к груди, лицо серое. На ступеньке ниже, нахохлившись, сидел Тимоша и прижимал к боку длинную жердь, которую обычно держал для подпорки сушил. Руки у него не тряслись, но жердь он сжимал так, что костяшки побелели.

— Где Дарина? — спросила я.

— В избе, — сказал Тимоша. — Там гонец от совета. С печатью. Отказался пить воду, сидит на лавке, ждет тебя.

Я отдала ему повод, прошла сени, открыла дверь.

В горнице на лавке у окна сидел Олег Брон собственной персоной. Не гонец. Он сам. Без свиты, без стражников, в дорожном плаще, перепачканном грязью по дороге. На столе перед ним лежала моя сумка с печатью травницы, та, которую я оставляла в траворезной дома Ардена. Он привез ее лично.

Рядом с Броном, на принесенной из соседней избы табуретке, сидела Марта, бледная, с опухшими глазами, в платке, завязанном низко на лоб. Руки сцеплены на коленях. Между ними на столешнице лежал мой реестр долга, тот, что я сшила вчера, с подписью Марты как свидетеля. Брон раскрыл его на странице с итогом, и палец его, сухой, с желтым ногтем, лежал на цифре «три тысячи серебром».