На крыльце стоял Тимоша, а за его спиной Вера Северова в дорожном плаще, с мокрым от снега капюшоном и красными от холода пальцами. Вера держала на руках сверток, и сверток шевелился и тихо скулил, не по-детски, а так, как скулят от голода щенки.

Я не шевельнулась. Посмотрела сначала на сверток, потом на Веру. У нее под глазами лежали тени, которых я раньше не видела, и шрам на шее под дорожной повязкой явно ныл. Она не спала эту ночь, и от нее пахло чужими духами, дешевыми, какими пахнут женщины, когда хотят заглушить свой собственный запах.

Это не подкидыш, сказала я. Это ребенок.

Вера кивнула. Губы у нее были сжаты так плотно, что кожа вокруг рта побелела.

Помоги ему. Голос у нее сел, и она кашлянула, чтобы прочистить горло. У него жар, я везла его по морозу, он не ел со вчерашнего утра, и я не знаю, кто это сделал. Не знаю, чем его поили. Он у меня не ест, а я не умею.

Тимоша молча посторонился, и я увидела лицо ребенка. Ему было года полтора, может два, щеки в красных пятнах, губы сухие и потрескавшиеся, волосы слиплись от пота. Я потянулась к нему, и Вера отдала сверток так поспешно, что я едва не уронила его. Он был горячий, как маленькая печка, и сердце у него билось слишком часто.

Заходи, сказала я Вере. Быстро.

Она переступила порог, и я сразу почувствовала запах. Не ребенка. Под повязкой на ее шее ткань была мокрой, и когда она сняла капюшон, я увидела, что повязка пропиталась не водой. Кровь. Свежая, темная, такая, какая идет из раны, если шов разошелся.

Кто это сделал, повторила я.

Вера посмотрела на ребенка у меня на руках, потом на меня, и я впервые увидела у нее в глазах что-то похожее на правду.

Олег, сказала она. Олег Брон. Сегодня на рассвете. За то, что я подписала тебе свидетельство подделки метки.

Я поставила сверток с ребенком на стол, прямо на чистую тряпку, которую приготовила для перевязки. Он закряхтел и потянулся к ложке, и я поняла, что он хочет пить, а не есть. Тимоша молча подал мне ковш с водой, и я стала поить ребенка по капле, как пою больных после долгой горячки. Вера стояла у двери, не решаясь сесть, и кровь у нее из-под повязки стекала по вороту плаща.

Раздевайся, сказала я ей. Садись на лавку. Тимоша, принеси чистую повязку и можжевеловую мазь из сундука, вторую банку слева.

Она сняла плащ, и я увидела, что рубашка у нее на плече тоже мокрая от крови. Когда я отвернула повязку, шов, который я наложила вчера, действительно разошелся, но не весь. Его развели. Узлы были срезаны, ровно и аккуратно, как режут тесьму на старом платье. Это не случайность. Это не движение, не кашель, не неловкость. Кто-то взял ножницы и аккуратно снял мою работу, чтобы рана открылась снова.