— Эти — вряд ли, — хмурится Петрович.

— По-крайней мере, мы прошлиМясорубку …

Отец вздыхает. И я смотрю на него с удивлением:

— Ещё не прошли?

Петрович криво усмехается. Вглядывается вперёд — туда, где голубые молнии змеятся над крышей заводского корпуса. И глухо отвечает:

— Ещё не совсем…

Разрушенное здание. Длинные стеблиизмененной травы пробиваются между обломков. Вьются вдоль уцелевшей стены. Трава не зеленая, а серая — будто высушенная палящим солнцем.

Но солнца здесь нет. Уже четыре года…

Вместо него — мертвенный свет, озаряющий укрытое пеленой небо. Источник света — где-то рядом, за ближайшими развалинами.

Мы его обойдём.

Петрович ведёт по узкой полосе сохранившегося асфальта.

Слева — до самых развалин, всё перепахано, как после бомбёжки.

Справа — высокий, заросшийфиолетовой плесенью забор. А дальше — трёхэтажный дом, уцелевший в стекловидной массе, будто муха в янтаре. Там размещалась дирекция завода, а сейчас что-то неприятно пульсирует внутри, за матовыми глазницами окон. Едва мы поравнялись с домом, я опять ощутил странный холодок — почти, как тогда, с проклятой живой паутиной…

Двигаемся молча.

Наш вожак совсем не спешит. Идёт, будто вдоль обычной улицы.

Но по его напряженной спине, я чувствую, как тяжело даётся ему каждый шаг.

Обогнули дирекцию и остановились.

Почему?

Петрович замер напротив огромного матового наплыва — того, что тянется от здания дирекции до соседнего дома.

Отец вопросительно кашляет. И Петрович глухо объясняет:

— Тут был проход… Раньше, когда ходил Белик.

Соседний дом — тоже запечатан в мутномстекле . Кажется, это бывший цех. Метров на пятьдесят тянется влево. А дальше, начинаются подсвеченные голубоватыми сполохами развалины…

Что теперь? Возвращаться, чтоб отыскать другой проход?

Назад, через пояс огня, к ожидающей нас стае мутантов?

Или прямо в лапы квысшим ?

Отец и Петрович молча смотрят на развалины. О чём думают? Ведь все равно, выбора нет.

Я взмахиваю рукой, указывая вперёд:

— Значит, идём туда…

Отец оглядывается, будто хочет что-то сказать. Но так и не говорит ни слова. Лишь слегка хлопает меня по плечу.

А Петрович делает жадный глоток из фляги. И сплёвывает под ноги:

— Идём!

Запах озона становится острым.

Низкий гул, который раньше едва угадывался, с каждой секундой ощутимей давит на барабанные перепонки.

Мы карабкаемся через перемешанные с землёй куски бетона. Обходим глубокую воронку — я всматриваюсь и различаю на её дне мумию зубастого чудища. Длинное высохшее тело почти разрезано пополам, исполосовано глубокими ранами.

Чуть в стороне, у искорёженной трансформаторной будки — что-то бесформенное. Лишь по торчащим наружу осколкам костей можно угадать останки живого существа…