Для любоготрикстера это означает «Стоп!»

Но мы не останавливаемся. Не поворачиваем назад.

Теперь правила отброшены.

Осталось одно единственное — никогда не терять голову. И потому я иду вперёд, стараясь ступать след в след за вожаком.

Сердце колотится: так громко, что мне чудится — каждый удар эхом отдаётся под сводами разрушенного цеха…

За расколотой стеной — широкий пустырь. Его края теряются в тумане. Всего несколько уцелевших зданий угадываются вокруг неясными силуэтами. И ближний среди них семиэтажный корпус института — мрачный, тёмный, зияющий глазницами выбитых окон.

Лаборатория отца — у самой крыши. Окна выходят в сторону промзоны. Оттуда, и правда, можно смотреть наэто .

Я думал, что будет страшно.

Аоно — красивое… Ещё красивее, чемалый цветок .

Воздух над пустырём колышется, словно в полдень над горячим асфальтом. И там, в зыбком мареве, как снежинки на свету, вспыхивают мириады искр. Кружатся в причудливом танце.

К яркому зрелищу не хватает лишь мелодии. Вместо неё — монотонный гул, который я чувствую даже кожей…

Мы сворачиваем. Двигаемся вдоль кромки развалин. Вероятно, Петрович думает опять выйти к маршруту Белика.

Но через десяток шагов мы оказываемся у края обрыва. Раньше он был замаскирован дымкой. А сейчас…

Я осторожно смотрю вниз и торопливо отшатываюсь.

Очень высоко — дна не видать в тумане. Отвесная, будто срезанная лезвием стена.

Тут не спустишься.

Петрович и сам это понимает. И потому мы идём вдоль обрыва — напрямик через пустырь.

Туда, где хаотично клубятся эти красивые искры.

Я зачарованно их разглядываю.

Из хаоса рождаются полосы, круги… Сверкающие блёстки начинают складываться в настоящие геометрические фигуры. Лишь на мгновенье. Опять рассыпаются и заново складываются, будто кто-то встряхивает огромный калейдоскоп.

Петрович ускоряет шаг.

Мы уже почти бежим, проваливаясь в изрытую землю.

А «снежинки» над пустырём порхают в новом танце. Причудливые фигуры сливаются в одну огромную, заслоняющую полнеба. Там, внутри — мерцает многогранник. Мерцает и вращается — как ротор в электромоторе.

Или, как нож в мясорубке…

Мы бежим ему навстречу!

С каждой секундой он ускоряется. От мелькания огней уже рябит в глазах. А от нарастающего гула закладывает уши и начинает болеть голова.

Я спотыкаюсь. Мне плохо и жутко.

А ещё стыдно.

Чем я тут собирался хвастать перед мальчишками?

Дурак!

Может, ещё не поздно повернуть? Если спрячемся в развалинах, вдруг нас не найдут — и волки, и те, двуногие?

Петрович оглядывается, указующе машет рукой. Что-то выкрикивает.

Я тоже всматриваюсь в дымку — впереди над обрывом. И сердце радостно ускоряется — да ведь там мост!