— Доказать вы должны не мне, а себе, — покачала головой Констанция. — Вернетесь в Лондон. Займетесь своей жизнью, карьерой. Оглядитесь вокруг. И если через год, через два этот луч вашей правды не рассеется в лондонском тумане, если вы все еще будете помнить… тогда напишите мне. Одно письмо. Одно честное письмо о том, что вы увидели и поняли за это время.

— И вы ответите? — с мучительной надеждой выдохнул он.

— Я прочту, — сделала она паузу, обдумывая слова. — И, возможно, тогда мой ответ будет иным. Возможно, к тому времени я пойму, смогу ли я дышать воздухом вашего города и пить чай с молоком, — она слегка сморщила носик. — Это не обещание, Майлок. Это… гипотетическая возможность. Призрачный шанс.

Майлок выпрямился. Отчаяние в его глазах сменилось решимостью.

— Это больше, чем я смел надеяться минуту назад. Гипотетическая возможность — это уже математика. А в математике есть переменные, которые можно вычислить. Я займусь этими вычислениями. Я напишу. И буду писать, пока во мне есть хоть искра надежды.

— Не клянитесь. Просто… живите. И дайте жить мне. А там… увидим. А теперь — прощайте. И счастливого пути, Майлок.

— Это не «прощайте», — твердо сказал он, делая прощальный поклон. — Это «до свидания». До письма, Констанция.

Дверь тихо закрылась за ним.

Констанция долго смотрела на массивные дубовые панели, будто ожидая, что они снова откроются. Затем медленно подошла к окну. Метель не утихала, завешивая мир белой пеленой. Но в ее задумчивом взгляде была уже не только грусть. Было сложное сплетение облегчения, тревоги и того самого призрачного шанса, который она только что подарила в бушующую ночь этому настойчивому англичанину. Она спросила у своего сердца, любит ли его. И сердце, улыбаясь какой-то своей, глубоко спрятанной тайне, ответило: «Нет».

Дверь приоткрылась бесшумно, и в гостиную, шурша крахмальной юбкой, скользнула служанка.

— Ваше сиятельство, батюшка ваш изволили прибыть. Спрашивают вас.

Констанция вздрогнула, словно возвращаясь из далёких странствий. Последние отголоски недавнего разговора ещё витали в воздухе, но она решительным движением сгладила складки на платье и поправила прядь волос. Пора вновь быть княгиней Оболенской, а не вольнодумной Костой.

— Здравствуй, дитя моё, — князь Юсупов, пропахший фервральским морозом, широко раскрыл объятия. Обнял тепло, по-отечески. — Соскучился по тебе да по внучатам. Как поживаешь? Не закружили тебя совсем эти балы и твой салон вольномыслящих?

— Я держусь, папа, — улыбнулась Констанция.

— Держишься, держишься… А в городе меж тем только и разговоров, что о салоне княгини Оболенской. И, прости за прямоту, о твоей… связи с тем англичанином, посланником. Фамилию его всё забываю…