Нессельроде задумчиво отвернулся к окну, за которым хмурился петербургский день. В уголке его тонких, бледных губ дрогнула почти невидимая ухмылка — подобие усмешки, лишённой всякой теплоты.

— Вы затрагиваете вопросы чрезвычайной сложности, сэр Говард. Граф Иванов-Васильев, разумеется, действует строго в рамках своих… весьма широких полномочий, дарованных ему свыше. Печально лишь, что трактует он эти полномочия с той решительностью, которая свойственна людям, мыслящим категориями сиюминутного триумфа, а не долгосрочного блага и стабильности Империи. — Нессельроде обернулся, и его взгляд внезапно стал острым, обнажённым, что для Нессельроде было высшей степенью откровенности. — Мне же, как человеку, посвятившему всю жизнь служению системному порядку, международному праву и преемственности курса… подобные методы не просто чужды. Они отвратительны.

Сэр Говард наклонился вперёд, понимая, что коснулся наконец живого нерва.

— Значит, мои опасения разделяются и в некоторых кругах здесь? И влияние этого человека… действительно растёт?

— Влияние того, кто видит заговоры в каждой тени и врагов в каждом несогласном, всегда имеет свойство расти в атмосфере всеобщей подозрительности, — холодно, почти академично констатировал Нессельроде. — Особенно если его усердие находит отклик и поддержку в определённых… узких, но влиятельных кругах. Это порождает опасный дисбаланс в управлении государством. Вы, как представитель великой и старой державы, прекрасно понимаете, к каким непредсказуемым последствиям может привести подобный дисбаланс.

— Понимаю более чем хорошо, — кивнул Говард, и в его глазах вспыхнул жёсткий, деловой огонёк, сменивший светскую любезность. — И могу ли я заверить своё правительство, что в высших эшелонах российской власти существуют силы, полностью осознающие деструктивную природу этого… «тарана»? И что эти силы не стали бы возражать, если бы определённое, строго калиброванное дипломатическое и, возможно, экономическое давление извне помогло бы… скорректировать ситуацию, вернув её в русло предсказуемости и взаимного уважения?

Нессельроде не ответил прямо. Он взял со стола серебряный нож для бумаг и с выражением брезгливого отвращения, счистил невидимую соринку с полированной поверхности мраморного пресс-папье.

— Мой долг, сэр Говард, — тихо проговорил он, — служить императору и интересам Империи. Всё, что служит их истинной стабильности и укрепляет международный престиж России, заслуживает одобрения. Всё, что сеет хаос, недоверие и вносит разлад в согласие великих держав… подлежит безусловному устранению. Какими средствами — вопрос сугубой технический. Дипломатическая техника, бесспорно, предпочтительнее. Но иногда, — он едва заметно, пожал узкими плечами, — чтобы обуздать бурный и разрушительный поток, необходима плотина, возведённая общими усилиями.