Катя ахнула, непроизвольно прикрыв ладонью рот. Граф лишь крякнул, медленно обходя меня вокруг, будто изучая невиданный памятник.

— Ну, Петя, ты, надо признать, сумел меня удивить, — в его голосе звучало неподдельное, почти отеческое восхищение и гордость.

— Граф! Вы… вы теперь кавалер ордена Святого Александра Невского, — прошептала Екатерина, и в её придыхании слышалось смятение от такой внезапной перемены.

Я сделал небольшую паузу, давая этим словам отзвучать в тишине холла.

— Князь, Екатерина Николаевна, — поправил я её мягко, но твёрдо. — Отныне — просто князь Пётр Алексеевич Иванов-Васильев. А, следовательно, вы — княгиня. Прошу помнить об этом при всех будущих обстоятельствах.

— Ты это… серьёзно, Пётр?

Дмитрий Борисович перестал любоваться наградой. Весь его облик, секунду назад дышавший отеческой гордостью, вдруг окаменел. Взгляд стал острым, подозрительным, высчитывающим последствия. Даже его пальцы, только что любовно скользившие по холодному серебру звезды, теперь нервно сжались.

— Какие уж тут шутки, ваше сиятельство, — ответил я ровно, протягивая ему плотный тубус с матовым отливом царского сургуча на печати. — Вот подтверждение.

Граф взял тубус, но не стал его разворачивать. Он лишь взвесил его на ладони, будто оценивая тяжесть этого нового статуса. Лицо его стало суровым и непроницаемым.

— Пройдём в кабинет, — заявил он без предисловий, и его голос не допускал возражений. — Нам нужно поговорить. Сейчас же.

Я последовал за ним в тишине, были слышны шаркающие шаги графа и шуршанием моего муарового банта. Дмитрий Борисович молча уселся за свой массивный стол и наконец вскрыл тубус. Достал хрустящий лист и стал изучать его с ледяной, методичной внимательностью адвоката, разбирающего опасный контракт. Каждая буква, каждая формулировка подвергалась безмолвной проверке.

— Всё верно, — наконец произнёс он глухо, откладывая бумаги в сторону. — Княжеское достоинство. Фамилия и титул утверждены высочайшим повелением.

Он медленно потёр переносицу и уставился куда-то в пространство, погружённый в тяжёлые размышления. Я молча сидел, не смея прервать этот поток невысказанных мыслей, догадок и тревог.

— Надеюсь, Пётр, ты отдаёшь себе отчёт, что всё это значит? — Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине были тревога и беспокойство. Он смотрел на меня теперь не как на зятя, а как на фигуру на шахматной доске, которую только что передвинули на опасное и видное поле.

— Да, Дмитрий Борисович, — я вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. — Прекрасно понимаю. И полностью осознаю.