— Благодарю за содействие, полковник.

Я развернулся и вышел, оставив его размышлять над внезапным визитом.

Суть письма Булавину была проста: как можно быстрее доставить вложенное Хайбуле. В той небольшой[v2] записке я был предельно краток: «Мурат жив, здоров. Следует со мной в Петербург. Остальное позже». Не стал испытывать терпение и без того измученных неизвестностью родителей — пусть сначала успокоятся, узнав главное.

Тем временем мои люди озаботились дорогой: прикупили мне тёплую горскую бурку, а себе — практичные короткие полушубки. Мурата я нашел уже более спокойным — известие о посланной вести родителям явно сбросило с него груз. Шок от пребывания в рабстве постепенно отступал, уступая место иному, более горькому и ясному чувству. Полагаю, его отношение к работорговцам теперь ни в чём не уступало моему собственному. Если не превосходило его.

Ровно в назначенный час я переступил порог кабинета военного губернатора.

— Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Искренне рады вас видеть, Пётр Алексеевич!

Нахимов и Корнилов встретили меня тёплыми, радостными улыбками. Мы расселись по креслам в ожидании, пока денщики накроют стол для чая.

— Итак, господа, — начал Лазарев, когда суета утихла. — Прошу извинить, Пётр Алексеевич, но я должен спросить прямо: ваши сведения действительно достоверны?

— Абсолютно, Михаил Петрович, — кивнул я. — Ещё раз подчеркну: это секретнейшие данные. Англия усиленно сколачивает новую коалицию. Доподлинно известно, что Франция уже дала своё согласие. К ним готовы примкнуть итальянские государства, Австрия и, конечно, Турция — её мнение, впрочем, никто спрашивать не станет, её просто принудят. Единственное, чего мы не знаем, — это сроки. Убедительно прошу вас отнестись к моему предупреждению со всей серьёзностью. И запомните — вбейте себе в голову, простите за резкость — никогда Просвещённая Европа не примет нас в свою «дружную семью». Для них мы навсегда останемся варварами. Вся наша история — сплошная череда попыток расколоть и уничтожить нашу державу. И они не остановятся. Я не против прогресса, не против полезных заимствований. Я против рабского подражания этим «светочам», против щенячьего восторга, когда нас снисходительно похлопывают по плечу, а отвернувшись — с отвращением вытирают руки. И кто они, чтобы судить? Грязные и вонючие англичане, лицемерные французы…

Я откинулся на спинку кресла, внезапно осознав, что мой гневный порыв повис в воздухе, а лица слушателей выражали глубокую задумчивость, смешанную с лёгким шоком.