— И кто же эти профессионалы? — с ледяной вежливостью осведомился Нессельроде. — Назовите хоть одно имя. Предъявите хоть одну бумагу. Или ваше главное доказательство — это опять же лишь домыслы какого-то безымянного «источника», существующего лишь в вашем воображении?

— Его жизнь — доказательство верности его сведений! Раскрыть его — подписать ему смертный приговор!

— Удобно. Очень удобно, — почти прошептал Нессельроде, обращаясь к императору. — Неподтверждённая гипотеза, прикрытая благородным молчанием. Идеальный щит от любой ответственности.

Государь слушал, не двигаясь. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за моей спиной, будто он видел там не кабинет, а тех самых двенадцать убитых, выстроенных в ряд.

— Мне надоели ваши игры в тайны, граф, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а отвращение. — Настоящая война ведётся не в подворотнях. Она ведётся здесь, за этим столом, нотой, подписью, силой эскадры на рейде. А вы привезли мне сказку. Кровавую, страшную, но — сказку. И за эту сказку заплатили жизнями русских людей.

Он сделал паузу, и тишина стала невыносимой.

— Османы уже прислали извинения и головы якобы виновных преступников. Глупо? Да. Но это — осязаемый жест. А что можете предложить вы, кроме тумана? Вы требуете карать тени. Империя не воюет с тенями. Она требует ответа с тех, кто за них в ответе де-юре. И этот ответ мы получим с Порты золотом и политическими уступками.

Я понял, что проиграл. Совершенно, бесповоротно. Правда не имела значения. Имело значение удобство.

— Так выходит, Ваше Величество, что все мои усилия и кровавые труды моих людей — лишь разменная монета в торге? — сорвалось с губ, прежде чем я смог обуздать себя.

В кабинете повисла мертвенная тишина. Нессельроде замер, широко раскрыв глаза. Император побледнел. Он медленно, невероятно медленно обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. С близкого расстояния его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты… осмелился… — каждый слог был отточен, как игла. — Ты, допустивший резню, стоившую империи чести и жизней её слуг, ещё и обвиняешь в цинизме трон? Ты переступил черту, граф.

Он повернулся к столу, спиной ко мне — жест немыслимого презрения.

— С тебя довольно. Твоя миссия закончена. Позорно закончена. С этого момента ты отстраняешься от всех дел Третьего отделения и Министерства иностранных дел.

Я замер, не веря ушам.

— Ваше Величество…

— Молчать! — он обернулся, и в его глазах полыхал ледяной огонь. — Ты отправишься не в отпуск. Ты отправишься под домашний арест в своё подмосковное имение. Без права переписки. Без права принимать кого-либо, кроме священника и врача. Знаки моей свиты и дипломатический мундир тебе более не к лицу. Ты будешь ждать моего дальнейшего решения. А оно, поверь мне, будет приниматься не спеша. И учти: один неверный шаг, одна попытка выйти за установленные рамки — и место твоего заточения сменится на куда более суровое. Ступай. С глаз моих.