— Александр Христофорович, не ожидали столь жёсткой выволочки для своего протеже? — усмехнулся император уголком губ.

— Признаться, ваше величество, не ожидал отрицательной оценки миссии, исполненной графом Ивановым-Васильевым, — осторожно ответил Бенкендорф.

— Человек, допускающий дерзость в разговоре с императором… Да кто он такой? Поделом. Будет ему урок. — Николай задумался, его взгляд стал отстранённым. — Впрочем, исправить его нрав — дело невыполнимое. Шип в его характере — от природы.

Император помолчал, затем поднял глаза, и в них вспыхнул холодный, решительный блеск.

— Знаете, этот мятежный граф за два месяца в Константинополе сделал для восточного вопроса больше, чем вся канцелярия министра за эти годы. Он увидел реальную расстановку сил, а не ту, что выведена в петербургских докладах. Он — из тех, кто способен действовать. Нессельроде же оценить суть не в состоянии. Для него важна лишь форма и процедура. Стратегические сведения о готовящемся англо-французском сближении он назвал «паникёрскими домыслами, нарушающими гармонию с союзниками». Когда глава дипломатии демонстрирует, что не контролирует свой аппарат, — это не порядок. Это хаос. Угрозу надо устранять. Но настоящая угроза — не в дерзком, но эффективном Иванове. Она — в полной несостоятельности того, кто должен этим аппаратом управлять.

— Так значит, наказание графа… — начал Бенкендорф, и в его голове стали складываться пугающие пазлы.

— Это лекарство от мигрени для Карла Васильевича, — резко оборвал государь. — Мы демонстративно высекли выскочку, и вице-канцлер успокоился, почувствовав, что его авторитет уважают. Граф месяц посидит в поместье «в опале», а потом, Александр Христофорович, вы вернёте его к работе. Тихо. Признаю, его действия буквально потрясли всю европейскую коалицию. Такой инструмент нельзя ломать, но пользоваться им осторожно, с соблюдением мер безопасности.

— Понимаю, — тихо произнёс Бенкендорф, осознавая всю глубину двойной игры.

— Нессельроде не видит дальше дипломатических раутов. Его политика — бесконечное лавирование и сохранение статус-кво, в то время как мир меняется. Но он — фигура устоявшаяся, привычная для Европы и… удобная. Сменить его сейчас — значит признать провал всей внешней политики последних лет. Это создаст больший хаос, чем его бездеятельность. Потому мы и играем в эти игры. Жертвуем видимостью, чтобы сохранить суть. Наказание графа не лишнее — ему следует усвоить, где, как и с кем можно говорить.

В голове Бенкендорфа созрела горькая мысль: — Ирония в том, что сам Нессельроде, получив удовлетворение, так и не понял: эта опала — не триумф его власти, а доказательство её полнейшей несостоятельности. Ему подыгрывают, как капризному ребёнку.