— Опала графа необходима, — продолжил император, словно уловив ход его мыслей. — Он стал слишком заметной и влиятельной фигурой, это начинает пугать многих. Мы должны сохранить для дела ценного человека и его начинания. Думаю, нам не следует торопиться с оглашением о новых силовых структурах. Пусть всё зреет в тишине. Пока же… пока пусть Карл Васильевич наслаждается своей «победой».

Пока я ехал домой, с лица не сходила глупая, блаженная улыбка. После стремительного падения и краха всего, чего достиг, оказалось, жизнь не так уж трагична. Да, было горько, обидно, досадно… Ну и ладно. Жив, здоров, семья в порядке. Служба? Чёрт с ней. И так выслужил — дай Бог каждому.

Окончательно успокоившись, я наконец добрался до дома. Дмитрий Борисович, с нетерпением ждавший моего возвращения и увидевший моё сияющее лицо, тут же потащил меня в кабинет.

— Судя по твоему настроению, Пётр, всё прошло удачно⁈

— Можно сказать и так, — пожал я плечами. — Государь отругал меня на чём свет стоит и определил под домашний арест. Велено немедля отправляться в Юрьевское и сидеть там безвылазно под строгим присмотром. Нарушение приказа обещает более суровые последствия. Вкратце — вот и всё, Дмитрий Борисович.

— То есть как… домашний арест? Я не понимаю тебя, Пётр. Э-э-э… Рассказывай подробнее.

Внимательно выслушав мой рассказ, он надолго задумался.

— Слишком уж всё… просто, — протянул он наконец.

— А зачем всё усложнять, Дмитрий Борисович?

В этот момент в дверь постучали.

— Ваше сиятельство, вас спрашивает жандармский офицер.

В холле меня ожидал корнет в голубом мундире.

— Ваше сиятельство, вам предписано срочно явиться в управление Третьего отделения. Приказ его высокопревосходительства генерала Бенкендорфа.

— Свободны, корнет, — кивнул я. Машинально глянул на часы: седьмой час вечера. Пришлось собираться и ехать.

— Не ожидали, Пётр Алексеевич? Проходите, присаживайтесь, — Бенкендорф внимательно, почти пристально смотрел на меня. — Вижу, опала государя не сломила вас и не ввергла в уныние.

— Ну что вы, Александр Христофорович, — усмехнулся я. — Напугали ежа голой ж…ой.

Наступила минута — нет, две — полной тишины, пока он осмыслял услышанное. Затем кабинет огласил взрыв хохота, такого неожиданного и искреннего, что, казалось, содрогнулись даже строгие портреты на стенах.

— Пётр… Алексеевич… — Бенкендорф, давясь смехом и вытирая слезу, едва мог говорить. — Вы когда-нибудь… доведёте меня до сердечного удара… Довольно, граф. Причина вашего вызова такова, — начал Бенкендорф без предисловий, отчеканивая слова. — Его Императорское Величество крайне недоволен работой министра иностранных дел.