«Пожалуй, он прав насчёт моей „опалы“, — подумал я, глядя на скованную льдом Неву из окна кареты. — Лучше переждать этот шквал в тихой гавани, пока гром грянет над другими головами». С этим спокойным, даже отрешённым чувством я и вернулся домой.

Дмитрий Борисович, выслушав мой размеренный и сухой отчёт, пришёл в необычайное, почти юношеское возбуждение. Его скептицизм, та защитная броня, что выросла на нём за долгие годы в душных коридорах власти, дала трещину.

— Признаюсь тебе честно, Пётр, — сказал он, нервно прохаживаясь по кабинету, — я не верил. Не верил, что можно поколебать такую глыбу, вросшую в фундамент империи, как Нессельроде. Но ты… ты смог. Теперь уже мне становится страшно за тебя. И, прости, ты стал нагонять и на меня опасения.

Он остановился напротив, и в его глазах, привыкших к придворным маскам, читалась неподдельная тревога.

— Ты растешь не по дням, а по часам. И говорю это не как льстивый царедворец, а как старый гребец, который знает все подводные течения в мутных водах Высокой Порты. То, что ты провернул в Константинополе, — это уровень мастера. Но мастеров либо берут в союзники, либо… устраняют как слишком опасную угрозу. Будь начеку, Пётр. Не удивлюсь, если против тебя уже точат зубы, причём не только в Министерстве иностранных дел. Крайние меры для них — всего лишь продолжение политики иными средствами. Осмотрительность, Пётр. Тройная осмотрительность. Поезжай с Катей в Юрьевское.

— Пётр, что-то случилось? — встретила меня вопросом Катерина

— Нет, любимая, всё в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и тепло. — Совершенно неожиданно выпал целый месяц отпуска. Распорядись, чтобы завтра уложили вещи, а послезавтра — мы едем в Юрьевское. Подышим деревенским воздухом, навестим маму.

Я улыбнулся, но, кажется, не совсем убедительно.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь? — Она не отвела взгляда, и в её тихом голосе была та самая проницательность, перед которой я всегда был беззащитен.

— Остальное — служебная тайна, Катенька. — Я мягко взял её руку. — Но главная тайна в том, что я безумно соскучился. Надеюсь, её императорское высочество великая княгиня сможет на время обойтись без своей любимой фрейлины? Мужу её дан редкий шанс, и он намерен воспользоваться им сполна.

Чтобы оборвать её вопросы и рассеять собственный холод, всё ещё сидевший где-то внутри, я неожиданно крепко обнял её. Она слегка ахнула от неожиданности. И я поцеловал её — не как усталый сановник, вернувшийся со сложной аудиенции, а как пылкий юноша, для которого весь мир сузился до тепла любимого человека, до знакомого запаха духов и шёлка платья. В этом поцелуе была огромная, накопленная за месяцы разлуки, нежность.