Он замолчал, давая мне осознать вес этой фразы. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Нессельроде начал карьеру ещё при покойном императоре. За долгую службу он стал не просто министром — он стал институцией. Он связан не только со многими высшими сановниками Петербурга, но и половиной европейских кабинетов. Для Европы он — «свой», удобный и предсказуемый партнёр. Резкое его смещение будет воспринято как враждебный демарш, последствия которой мы ещё долго будем расхлёбывать.

Бенкендорф говорил тихо, но его пронизывающий взгляд не отрывался от моего лица, выискивая малейшую тень сомнения или непонимания.

— Сегодняшняя ваша… публичная немилость, — он слегка подчеркнул слово, — проведена исключительно для него. Это первый ход. Государь намерен отстранять его постепенно, ослабляя почву под ногами.

— Вот в чём дело… — вырвалось у меня. В голове, будто вспышкой, озарилась вся схема предстоящей многоходовой операции. Стало ясно, государь решился на серьёзные перемены. Мои труды были не напрасны.

— Его Величество прекрасно осознаёт и ценит ваш вклад в продвижение восточного вопроса, — продолжал Бенкендорф, и в его голосе впервые прозвучали ноты почти что доброжелательные. — Но нынешняя ваша опала нужна не только для усыпления бдительности Карла Васильевича. Ваше стремительное возвышение и близость к трону… вызывают излишние опасения в определённых кругах. Государь решил вас поберечь. Он понимает, какую ценность вы для него представляете, и устраняет с доски лишнюю мишень.

Я глубоко вздохнул, пытаясь совладать с клубящейся внутри смесью обиды, облегчения и досады.

— Александр Христофорович, а нельзя ли было известить заранее? Чтобы я был… готов?

Шеф жандармов чуть заметно покачал головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на запоздалое сожаление.

— Нет, Пётр Алексеевич. В этом и был весь расчёт. Я, как и вы, до последнего момента пребывал в неведении. Только после происшествия на аудиенции государь посвятил меня в свои замыслы и поручил передать вам: спокойно отправляйтесь в своё имение. Переждите. И не появляйтесь в столице до нового повеления. Считайте это вынужденным отпуском на время… большой игры.

Он откинулся в кресле, и его фигура резко проявилась на фоне сумрачного окна. Разговор был окончен. Мне оставалось лишь поклониться и выйти — не опальным сановником, а временно выведенной с поля боя тайной фигурой в партии, которую вёл сам император.

Не сказать, чтобы душа ликовала — скорее, наступила глубокая, холодная тишина после долгой бури. Но чувство полного, почти физического удовлетворения наполнило меня до краёв. Сработало. Год кропотливой работы, собранные по крупицам досье, доклады государю о каждом просчёте, каждой упущенной выгоде — всё это наконец возымело действие. Император решился.