— Слетел с дороги, — сказал я ровным тоном, — сам не знаю как. Нашел его уже в кювете.

— Живой? — Спросил он обеспокоенно.

— Живой, — кивнул я, — но только в обмороке. Голову разбил и все никак не очнется. В больницу ему надо.

— Доживет?

— Не знаю, — сказал я честно, обернувшись к Белкиной кабине.

— Ты его уже загрузил к себе в машину?

— Загрузил, — посмотрел я на рябого.

Тот помолчал пару мгновений. Потом вздохнул и, наконец, решился:

— Помощь нужна какая-то?

— Да, — я кивнул, — если только бензином. Я не дотяну до города и обратно. А до моей станицы дольше ехать, хоть там и больница.

— А до моей еще дольше, — потер он шею, — я с Успенки. Да только у меня, у самого с бензином беда.

Мужчина замолчал. Пару мгновений подумал.

— Ладно, — сказал я, хлопнув его по плечу, — ничего распотякивать. Спасибо тебе, что остановился. Но времени не стоит терять. Умрет же.

— Постой, — сказал он, когда я уже решил вернуться к Белке, — давай, я возьму раненого на себя? У меня в Армавире родственники есть. Ночлег найду, да и бензину мне дадут. А ты если уж с Красной, то не доедешь и будешь по Армавирским стоянкам телепаться до утра, пока бензину себе где-нить не сыщешь.

— Спасибо, — кивнул я ему.

— Да что я-то? — Ответил Рябой, — главное ты сделал — не бросил пострадавшего в беде, в машине. Ты тут главный герой. Ежели придет он, тот шофер, в себя, тут же скажу ему, кто его выручил из машины.

— Он очень удивится, — улыбнулся я скупо.

Когда перегружали мы еще живого Колю в газон рябого, раненный даже пришел в сознание на короткий срок. Буквально на полминуты. Пока несли мы его за руки, за ноги, открыл он глаза и спросил:

— Где я?

Ответа так ему никто и не дал, потому как провалился сразу же Коля в новое забытье.

Я же думал все это время о том, каких же людей мы потеряли, когда развалился союз. Да, бывали разные люди: и злые, и шкурники, и карьеристы, и такие, кто за свое благополучие ближнего и продаст, и раздавит, если так будет нужно. Однако было много и других: порядочных, простых, добрых и отзывчивых. Таких, кто правда думал, что человек человеку брат, а не враг, как в девяностые или конкурент, как позже, в нулевые и двухтысячные.

С грустью подумал я, что уйдут мало-помалу люди, воспитанные другим обществом. Что всего-то через каких-то двадцать лет, в девяностые, не останется никого, кто мог бы так просто, по своей воле помочь бы ближнему. Злые будут сымать с ближнего последнюю рубаху, а добрые — побояться помогать, чувствуя во всем опасность. Развалилась сначала страна, а вслед за нею развалились и людские души. Так, я все это видел, когда проживал те времена.