— А хоть шофер и простой, — улыбнулся я и взял ее руку, — разве ж не может он быть еще и ученым? Ведь даже, как машину содержать, как ее сохранять от поломок, как починить, это же все тоже ученье.
— Хорошо, — Маша приблизилась ко мне, коснулась своим горячим бедром, — когда мужчина может и руками, и головой. Мне только такие и нравятся.
Я обнял Машу за тонкую ее талию и девушка протяжно, но тихо вздохнула.
— Мне только такие нравятся, — повторила она шепотом, подаваясь ко мне.
Где-то вдали играл свою игру сверчок. Стрекотал он в роще, звал себе невесту. Свистели где-то на чердаках сычи. Земля, все еще сырая после вчерашней обильной грозы, пахла приятным ореховым духом.
— И мне ты очень нравишься, Игорь, — сказала Маша, когда закончили мы наш поцелуй, — очень нравишься.
Я ей не ответил. Тронув гладкое, теплое ее лицо, только улыбнулся.
Внезапно, во дворе залаял Жулик. Услышал я, как застучала о деревянный край хода его конуры, собачья цепка. Стал на ней пес рваться.
— Пришел кто-то, — обернулся я.
— Это кто ж в такой час? — Удивилась Маша.
— Посиди тут, — встал я с лавки, — а я пойду погляжу.
— Я с тобой!
— Кто тама⁈ — Крикнул отец низким голосом, — Кто тама пришел⁈ А етить тебя! Фу! Жулик! Фу! Ничего ж не слыхать!
— Я гляну, па, — прошли мы рядом со стоящим на сходнях отцом, — погляжу кто за двором.
— Ну давай, — отец, пошатываясь от водки, поднялся к входу, — коль надо будет, зови!
— Ага!
Я похвалил Жулика за его собачью службу, потрепал по выпуклой голове. Приказал псу помолчать. Пес же, послушавшись, стал бегать на цепке туда-сюда, сипло дышать, но молчал, слушался хозяйского сына.
Открыв калитку, вышел я за двор. Ко мне, теплая как воробушек, прислонилась сбоку Маша. Глянула в ночную, едва-едва освещенную уличными дворовыми лампами тьму.
— Доброго вечера, Игорь, — сказала грустно, стоявшая перед нами Екатерина Ивановна Серая, Пашкина мать.
Глава 14
— Екатерина Ивановна? — Спросил я с интересом, — а вы какими тут судьбами?
Мать Пашки Серого выглядела скорбно. Грустное похудевшее ее лицо даже в желтом свете дворовой лампы казалось каким-то серым. Под глазами ее повисли темные мешки. Уголки губ опустились, а сами губы будто бы едва подрагивали как от досады или обиды.
Маша непонимающе смотрела на незнакомую ей женщину. Молчала. Да и сама Екатерина Ивановна не торопилась ничего говорить. Будто бы чего-то выжидая, стояла она, сминая в руках подол длинного своего платья. Из-под косынки ее выбивались поседевшие темно-русые волосы.
— Хочу сказать кое-что, Игорь, — сказала она несмело.