Тут, сломил Екатерину Ивановну спазм от рыдания. Стала она тихо, беззвучно плакать, спрятав маленькое свое лицо в ручки. Маша сидела рядом, тихонько гладила ее по спине. Я терпеливо ждал, пока женщина проплачется.

— Я уже давно поняла, — продолжала она, когда утерла новые слезы, — что с плохими людьми мой сын теперь заодно. С кем — не знаю. Но понятно мне было это уже давно. Сердце материно, оно же все чует.

Ох, Екатерина Ивановна… Правы вы, еще как… Стало мне жалко эту женщину. Знала бы, что сын ее связался с зампредом. Что теперь он на побегушках у спекулянта. Хотя, ей будто бы и не надо этого знать. Будто бы она и так все понимает.

— А потом, — продолжала она, — когда сказал мне Иван Петрович Квадратько, какие злые дела Паша снова делает, совсем уж я поняла, что такой дорожкой Паша и себя загубит и еще кого-нибудь, — она опустила глаза, — точнее сказать, он себя уж давно загубил. Еще когда поднял на отца топор. Только все не хотела я этого принимать.

— Вы пришли, — спросил я, — чтобы рассказать мне об этом? — Спросил я.

— Нет, — ответила она, помолчав, — хотела я у тебя просить прощения за моего сына. И у тебя и у твоей сестры. Прости меня, Игорь, — она заглянула мне в глаза, — за Пашу. Он хороший. Только искалеченный судьбою.

Ничего я не ответил Екатерине Ивановне. Только коротко кивнул.

* * *

— И кто? Кто там шурует⁈ Ану, выходи! — Крикнул зампред Щеглов, сжимая в руках свою вертикалку.

Ночью в одиннадцатом часу, пожаловалась ему жена, что слышит, будто в огороде кто-то ходит, шуршит бурьяном, что высох от летнего зноя в рощице, которая за огородом. Долго Щеглов отнекивался выйти, но жена его все ж доконала. Взял он двустволку, снаряженную дробью номер пять, да пошел на огород с фонарем. Стал шарить теплым его лучом по посадке.

— Не кричите, Евгений Макарыч, — донесся из кустов хрипловатый голос, — эт я!

— Кто, я? — Спросил Щеглов, а потом принялся озираться. Всюду вокруг заговорили соседские цепняки.

— Пашка! Пашка Серый!

Щеглов нахмурился, опустил ружье.

— Можно мне выходить? — Спросил Серый приглушенно.

— Нет. Сам подойду.

— Только свет уберите.

— Дулю, — Щеглов взял ружье покрепче наперевес, зашагал по меже.

Приблизившись, увидел он меж деревьев и кустов терна Пашку. Тот смотрел на него перепуганными звериными глазами. В свете фонаря, казалось, поблескивают они совсем как у волка. Осунувшееся Пашкино лицо было серым, под глазами темнело кругами.

— Чего тебе тут надо? — Сказал Щеглов.

— Евгений Макарыч, — сказал Пашка, — опусти ружье. Я ж сам, как есть.

Пригнувшийся Пашка встал, развел руки, показывая себя беззащитным.