— Нам будут встречаться кайры и спрашивать: эй, ребятня, вы не видели двух лорденышей? А мы им: не видали, но очень любопытно! Какие они из себя, не расскажете ли?
— Кайры скажут в ответ: юная девушка неземной красоты, а с нею паренек такой — бледненький, худосочный, сутулый…
— Укушу! — пригрозил Эрвин, но для начала ущипнул. Подумал и сказал: — В Шиммери тебе придется рожать.
— Почему это?..
— В сущности, там женщины только этим и занимаются. С четырнадцати лет выходят замуж и плодятся, как могут. Их честь и достоинство оцениваются количеством детей.
— Какая-то нелепица! Нет, братец, со мною это не пройдет. Моя миссия — в ином.
Конечно, Иона ждала, что он спросит о миссии, и она с немалой гордостью скажет, что живет ради красоты. Эрвин ехидно продекламировал:
— Иона София Джессика, мать шестерых. Звучит, не правда ли?
— Я стану художницей, — отрезала сестра. — Буду писать иконы и фрески. В них будет тепло и свет, и радость — до слез на глазах. И никогда не выйду замуж.
А потом, помолчав, добавила:
— В Шиммери верят, что у близнецов одна душа на двоих.
Дверь дрогнула от стука.
— Лорд Эрвин, леди Иона, — прогудел голос кого-то из отцовских вассалов, — вы здесь? Мы прибыли за вами. Его светлость очень встревожен.
Три дня назад они сбежали из замка и успели проехать четверть герцогства. Как видно, недостаточно много. Эрвин указал на окно и шепнул:
— Ориджины не отступают?..
Кайр за дверью словно угадал его мысли:
— Милорд, под окном наши люди. Прошу, не совершайте глупостей.
— Что сделает отец?.. — прошептала Иона.
— Ничего хорошего. Отошлет тебя куда-то, а меня — куда-то еще.
— Мы увидимся?
— Не знаю.
— Скажи, ведь ты всегда у меня будешь? Всегда?
Эрвин сказал это, прежде чем отпереть дверь.
Лихорадка — штука привычная, пусть неприятная.
Он нередко болел в детстве, к ужасному разочарованию отца. Герцог Десмонд свято веровал в то, что мужчины Севера неуязвимы для хворей. Если Эрвина угораздило простудиться, то это — свидетельство его телесной и духовной ущербности. Эрвиновы простуды — позор всего Дома Ориджин. Герцог глубоко презирал сына, когда тот болел, и не приближался к его постели. Оно и к лучшему: иначе отец обнаружил бы еще более позорный факт — Эрвину нравилось болеть. То было славное время, когда юный лорд никому и ничего не был должен, имел право спокойно лежать, читать книги, мечтать, болтать с сестрой, которая непременно оказывалась рядом. Сейчас почти то же самое… нет книг и сестры, но есть покой. Много приятного, мягкого умиротворения, равнодушного ко всем тревогам и бедам. Все опасности позади, а сейчас — покой. Вовсе не страшно.