Я сидела, сжимая в руках огромный букет. Шипы роз давили сквозь обертку, но я почти не

чувствовала боли — лишь прохладу бархатных лепестков и ошеломляющую тяжесть происходящего.

Воздух в гостиной загустел, стал вязким, как мед, и каждое движение в нем давалось с трудом.

Я видела, как застыл Макар, его плечи напряглись, а взгляд стал острым и прозрачным, как

отточенное лезвие. Он стоял, словно пружина, готовая в любой миг ринуться вперед, чтобы

оградить меня от малейшей угрозы, даже если эта угроза — его собственный отец.

Виктор Лужков, словно прочитав эту молчаливую готовность к бою, сделал нечто совершенно

немыслимое. Он, никогда не опускавший взгляд ни перед кем, медленно, с тихим стоном усталых

суставов, опустился на одно колено прямо перед диваном. Прямо передо мной. Звук, с которым

его дорогие, идеально отутюженные брюки коснулись ворса нашего ковра, прозвучал громче

любого выстрела. У меня из груди вырвался короткий, сдавленный вздох — не страх, а шок от

этого немого, но такого красноречивого унижения.

— Я не оправдываюсь, — его голос был низким и хриплым, каждое слово он выговаривал с

усилием, будто вытаскивая из себя раскаленные угли. — Моя гордыня... моя слепота... они чуть

не стоили мне всего. Сына. Вас. Моего внука. — Его взгляд, влажный и беззащитный, скользнул

по моему животу, и что-то в моем сердце сжалось. — Когда Макар сказал, что этот негодяй

посмел угрожать вам... во мне что-то переломилось окончательно. Я вдруг с ужасом понял, что

все эти годы, все эти сделки, капиталы, империи... они — пыль. Ничто. По сравнению с... — Он

с трудом поднял руку, и его жест, неуклюжий и трогательный, очертил в воздухе наше с Макаром

пространство, наш хрупкий, только что отстроенный заново мир. — С этим.

Макар молчал. Я видела, как под кожей на его скулах играют желваки, как белеют его пальцы,

сжатые в кулаки. Эта сцена давалась ему не легче, чем мне.

— Пап... — наконец сорвалось с его губ, и в этом слове, первом за столько месяцев, не было

ни ледяного презрения, ни гнева.

Виктор кивнул, медленно и тяжело поднимаясь. Он стоял, вдруг показавшийся мне не

могущественным титаном, а просто очень уставшим человеком.

— Мне ничего не нужно, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвушала неподдельная,

горькая искренность. — Ни вашего прощения, ни оправданий. Я просто... я хочу... — Он

замолкал, подбирая слова, теряя их и снова находя. — Хочу иметь шанс. Всего один шанс. Снова

научиться быть отцом. И... — его голос дрогнул, — и узнать, что значит быть дедом.

Он развернулся, чтобы уйти, и его спина, всегда такая прямая и надменная, сейчас сгорбилась