Я подняла на нее глаза, и они предательски, мгновенно наполнились горячими, солеными
слезами. Такая простая, такая безоговорочная поддержка, после всего того хаоса, жестокости и
отвержения, что обрушились на меня сегодня, переполнила меня до краев. Сломала какую-то
последнюю плотину внутри.
— Спасибо, — прошептала я, и голос снова подвел меня, сорвавшись на надтреснутый,
сдавленный шепот. — Я… я не знаю, что бы я без тебя делала… Куда бы пошла…
— Да брось ты, — Катя махнула рукой, словно мы решали, какую пиццу заказать, а не обсуждали
мое спасение. — Мы же подруги. Пусть и не виделись сто лет. — Она встала, отодвинув стул. —
У меня тут как раз с прошлой квартирантки постельное осталось, новое, в упаковке даже. Вот и
пригодится. Судьба, значит.
И она начала хлопотать. Достала из недр шкафа комплект белья с нежными розовыми розами,
провела рукой по простыне, проверяя, не мятая ли. Аккуратно повесила мое единственное платье
на спинку стула, чтобы за ночь оно отвиселось.
Я сидела и смотрела, как она суетится, готовя мне постель, и чувствовала, как по щекам
снова, помимо моей воли, текут слезы. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или страха.
Это были слезы бесконечной, щемящей, всепоглощающей благодарности. В том аду, в тот
кромешный мрак, в который я сама себя загнала, неожиданно прорвался луч. Нашлась
одна-единственная, живая, настоящая душа, которая не стала читать нотации, не потребовала
объяснений. Она просто увидела, что мне плохо, протянула руку и сказала: «Живи. Сколько
надо».
Глава 28
Макар
Я стоял, впиваясь пальцами в деревянный косяк двери до побеления суставов, и слушал этот
кромешный ад. Этот безумный, цирковой балаган, который устроили люди, называвшие себя
влюбленными.
— Он сломает ее, как ты сломал меня!
Слова повисли в тяжелом, спертом воздухе кабинета, словно ядовитый газ. Я перевел взгляд с
побелевших костяшек пальцев отца, впившихся в край стола, на его сведенные челюсти, на
которых играли желваки. А потом на Светлану — ее обычно ухоженное лицо было искажено
гримасой такой первобытной боли и гнева, что становилось не по себе. Они орали друг на
друга, выплескивая копившиеся обиды, абсолютно забыв, с чего начался этот кошмар. Забыв о
нас.
А я смотрел на них и с леденящей ясностью понимал: мы проиграли. Прийти сюда, в этот
кабинет, пахнущий деньгами и властью, пытаться говорить о честности и чувствах — это была
верх идиотизма. Наивная, детская затея. В их выстроенном, лакированном мире статусов, сделок
и вечной игры наши чувства были просто досадной помехой. Сбоем в отлаженной системе. Глюком.