которая возникла так внезапно. Напряжение, которое я иногда ловила между ними в воздухе. То,
как Макар иногда смотрит на нее, когда думает, что никто не видит… не как брат. Никак не как
брат.
- Мама? Ты в порядке? — голос Лизы прозвучал рядом. Она смотрела на меня с беспокойством, и
в ее глазах я прочитала чистосердечный, животный страх.
Я заставила себя улыбнуться.
- Да, конечно, милая. Все в порядке. Иди
Она ушла, бросив на меня еще один тревожный взгляд. А я осталась стоять посреди столовой,
сжимая в кулаке воображаемую цепочку, с чувством, что идеальный, хрустальный мир, который мы
с Виктором так старательно выстраивали, дал первую, едва слышную трещину. И я до ужаса
боялась подуть на нее, чтобы не услышать грохот рушащегося стекла.
Глава 21
Лида
Это утро началось не с будильника, а с дикого, спазмирующего позыва. Я сорвалась с кровати
и побежала по холодному паркету в туалет, едва успевая поднять крышку унитаза. Горло сдавило
судорожной волной, мир поплыл перед глазами. Я рыдала над раковиной. Каждое утро — одно и то
же. С каждым днем — все хуже.
Воздух в этом огромном, идеальном доме стал для меня ядовитым. Я не могла нормально дышать.
Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сжимал тяжелый, невидимый обруч. Запахи, которые
раньше не замечала, теперь преследовали меня, вызывая новые приступы, дорогой кофе из
кофемашины, парфюм матери, даже запах свежескошенной травы из сада — все казалось
отравленным, удушающим.
Лишь одно лекарство существовало в моем новом, перевернутом мире. Он. Макар.
Когда он был рядом, обруч чуть ослаблял хватку. Я могла сделать глубокий, почти полноценный
вдох. Его присутствие было как кислородная маска в душном, задымленном помещении. Его
прикосновения, его голос, даже его тяжелый, требовательный взгляд — все это на время
заглушало панику, бегущую под кожей холодными мурашками. Я ловила эти моменты, как наркоман,
зная, что это лишь временное спасение. Потом он уходил, и стены снова смыкались, а тошнота
возвращалась с удвоенной силой.
На вторую неделю этого ада я проснулась с одной мыслью: я умираю. Это не просто
недомогание. Во мне что-то сломалось. Мысль о том, чтобы сказать кому-то — матери с ее
сияющими, ничего не подозревающими глазами, Макару с его всепоглощающей, опасной страстью —
была немыслима. Я не могла внести этот вирус в их хрупкий, нарисованный мир. Нет. Я должна
была разобраться сама.
Я сказала маме, что еду в город за новыми каталогами для свадьбы. Голос не дрогнул. Я —
актриса, я научилась.
В такси мир за окном плыл, как в дурном сне. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь