обеденного перерыва.

— Боже, Лид, это правда ты! — она сделала шаг ближе, и ее улыбка мгновенно сменилась

выражением неподдельной тревоги. — Что с тобой? Ты плачешь? Ты вся бледная… Ты в порядке?

Ее простой, искренний, ни к чему не обязывающий вопрос стал той самой последней каплей, что

переполнила чашу моего отчаяния. Губы предательски задрожали, и я бессильно опустила голову,

пытаясь сдержать новые, наворачивающиеся на глаза предательские слезы.

— Ой, всё, всё, молчи, не надо, — Катя тут же присела рядом на парапет и обняла меня за

плечи, легким, поддерживающим движением. От нее пахло ванильным латте и чем-то уютным,

по-домашнему простым, печеньем или свежей выпечкой. — Господи, да ты вся дрожишь, как

осиновый лист. Где твоя сумка? Телефон? Что случилось?

Я могла только беззвучно покачать головой, сжав зубы, чтобы не разрыдаться в голос.

— Так, ясно. Ладно, ничего не объясняй, — она решительно встала, ее голос стал твердым и

собранным. Она взяла мою холодную, дрожащую руку в свою теплую ладонь. — Пошли ко мне. Я

живу совсем рядом, рукой подать. Сейчас напою тебя горячим чаем, согреемся, а там видно

будет.

Я позволила ей поднять себя и повести за собой, как беспомощного ребенка. Мы шли молча, ее

рука была теплой, реальной и невероятно надежной опорой. И глядя на ее спину, на знакомую

потертую кожаную куртку, я впервые за этот бесконечно долгий и мучительный день

почувствовала, как ледяной ком страха и одиночества внутри начинает понемногу, по крошечным

кусочкам, таять.

Она привела меня в небольшой, но уютный дом в старом, тихом квартале. Включила свет в

маленькой прихожей, и меня мягко обнял удивительно нежный запах — свежей домашней выпечки,

сладкой ванили и сушеной лаванды.

— Раздевайся, располагайся, чувствуй себя как дома, — сказала Катя, снимая свою куртку и

вешая ее на крючок. — Как в старые добрые времена.

Она направилась к скромному кухонному шкафчику, достала оттуда большую кружку. На ней был

изображен заспанный, умильно потягивающийся кот, а под ним кривая надпись: «Не разговаривай

с утра». Уголки моих губ дрогнули в слабой попытке улыбки. Такой простой, такой

несовершенный предмет — полная противоположность тем идеальным, холодным фарфоровым

сервизам.

Она залила кипятком заварку, и над кружкой поднялось плотное, душистое облако пара. Пахло

спелой лесной ягодой — малиной, и смородиной, и чем-то травяным, успокаивающим, мятой или

мелиссой. Я обхватила ладонями горячую кружку, позволив теплу жечь кожу, проникать глубоко

внутрь, в самые закоченевшие от страха и безысходности уголки души. Сделала первый,