Светофор переключается, и мы переходим дорогу.
— Мне осточертело быть озлобленной версией себя, вечно переполненной подавленной болью. Пора уже разобраться с грузом, который тащу на плечах. Заморить его голодом, а не подкармливать собственными обидами и горечью. Я больше не хочу быть таким человеком.
Фостер продолжает рассказывать о детстве, вспоминает старые истории, а каждое слово жадно ловит микрофон. Пока он говорит, в голове уже отчетливо звучат голоса будущих слушателей. Людей, которые примут чью-то сторону. Людей, которые станут судить. Людей, превращающих нашу жизнь в контент.
Ни мне, ни ему этого не нужно.
Снова загорается красный, и приходится остановиться у перехода. На этот раз Фостер поворачивается ко мне, и от его взгляда перехватывает дыхание. Шум города отступает на задний план. Я понимаю, что до смерти боюсь того, что он скажет дальше.
— Я люблю тебя, — в его глазах читаются твердость и абсолютная уверенность. — Очень сильно. Я взял это чувство и выбросил, будто оно ничего не значило. Если дашь шанс, я больше никогда так не поступлю. Даю слово. Тебе не нужно решать прямо сейчас, не обязана...
Мне бы заставить его помучиться в неопределенности.
Заставить повторить это еще раз.
Заставить доказать, что Фостер не возьмет слова назад, как только снова станет страшно.
Но сердце командует телом быстрее, чем разум успевает вмешаться.
Я обвиваю руками его шею.
— Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю.
Он крепко прижимает меня к себе, словно боясь, что я передумаю.
— Ты слишком легко меня прощаешь, — бормочет он, уткнувшись мне в волосы.
— Нет, — отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Просто выбираю нас. Мне нужно было, чтобы ты перестал бороться с собственными чувствами. Чтобы перестал их бояться.
Он смотрит на меня сверху вниз, бережно обхватив ладонями лицо.
И тут я вспоминаю про микрофон.
Я оглядываюсь через плечо.
Лекс стоит на тротуаре с округлившимися глазами, вцепившись в телефон так, будто только что нащупала золотую жилу для подкаста.
А Фостер вдруг произносит:
— Это еще не все.
В животе все сжимается.
Я высвобождаюсь из его объятий, сдергиваю микрофон с себя, а затем и с него. Протягиваю их Лекс.
— Спасибо. Для меня очень важно то, что ты сделала. А теперь, пожалуйста... уходи.
Лекс переводит взгляд с одного на другого.
— Ну... не стоит благодарностей, — шепчет она, напрочь лишившись привычного ехидства. А после сворачивает на тротуар, оставляя нас наедине.
— Ты должна знать все, прежде чем снова впустишь меня в свою жизнь, — произносит он.
По позвоночнику пробегает холодная дрожь.