— Да. Как и планировали.
Я бросаю на Лекс многообещающий взгляд, сулящий скорую расправу. Она лишь улыбается так, будто я еще приду с благодарностью.
Мы трогаемся с места. Поначалу я иду скованно, земля под ногами кажется зыбкой, ненадежной.
Фостер больше не прикасается. Он просто подстраивается под мой ритм, шагая в ногу.
— Когда мне было одиннадцать, родители решили разлучить нас с Деккером, — начинает он. Эту историю уже рассказывал, но повторяет скорее для незримых слушателей, чем для меня одной.
— После переезда все только обострилось. Отец и раньше сурово со мной обращался, но, когда мы остались вдвоем, он стал по-настоящему беспощаден. Бейсбол превыше всего. Если я плохо играл, припоминали это днями напролет. Наказаниями служили бесконечные нотации и ледяное молчание; меня заставляли тренироваться до седьмого пота, пока не исправлял то, что он считал ошибкой. Но стоило блестяще выступить, и отец расплывался в улыбке. Хвастался успехами перед каждым встречным. Рассказывал, что его сын станет суперзвездой. Что всегда знал, какой во мне скрыт потенциал.
Мы останавливаемся на углу и ждем зеленого сигнала светофора.
— Это научило меня тому, что любовь всегда чем-то обусловлена. И когда мать бросила меня, оставив с отцом, я понял, что просто не оправдал ее ожиданий.
Я мельком смотрю на него. Челюсти Фостера плотно сжаты, взгляд устремлен строго вперед.
— По мере того как я рос, конкуренция становилась все жестче, соперники сильнее, и я научился быть той версией себя, которую окружающие готовы были принять. Тем парнем, которому ничего не нужно. Тем, кто умеет держать удар и делать вид, что совсем не больно.
Его взгляд на долю секунды встречается с моим.
— Но ты все изменила, — голос звучит так тихо, что я чувствую себя почти предательницей, записывая эти слова. — То, что чувствовал рядом с тобой... Келли... я просто не знаю, как это объяснить.
В горле снова встает ком. Мне хочется прижаться к нему, исчезнуть в объятиях, но разум восстает, напоминая о причиненной Фостером боли.
— И то, как я поступил... — он прочищает горло. — Взять твои слова... а потом вывернуть, заставив поверить, будто ты все это выдумала, будто это ничего не значило... Вышло жестоко, — он тяжело сглатывает.
— Прости, — шепчет он, и в затуманенных глазах дрожат невыплаканные слезы. — Я правда стараюсь стать лучше. И дело не только в ребенке. Просто любому морду бы набил, заставь он тебя чувствовать себя так, как заставил я. От мысли, что причиной той боли стал именно я, становится тошно. Я не хочу, чтобы малыш когда-нибудь решил, будто любовь – штука условная. И не хочу, чтобы ты думала, будто ценность измеряется лишь тем, что можешь дать.