Мы минуем здание клиники и идем дальше, сворачивая в небольшой сквер с фонтаном и скамейками. Он ведет меня к лавке, спрятанной в глубине, подальше от пешеходной дорожки.
Когда мы садимся, Фостер не выпускает мою ладонь.
— В прошлом году мне пришлось уехать из Сиэтла.
Я пристально смотрю на него. Он и раньше давал понять, что рвался вон из города, толком не объясняя причин, но «пришлось уехать» звучит совсем иначе.
— Почему?
Фостер переводит взгляд на наши переплетенные пальцы.
— Потому что отец ставил на мои матчи.
Я замираю. По коже разливается холод. Как отец мог так подставить собственного сына, поставить под удар всю его карьеру?
— Ко мне пришли букмекеры со счетом, — он оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто. — Сумма оказалась огромной. Пригрозили, что если не заплачу, то сольют мое имя. И я заплатил. А потом сделал все возможное, чтобы меня обменяли в другой клуб, лишь бы оказаться подальше от отца. Джаггер прощупал почву, Чикаго проявил интерес, и я настоял на переходе.
Сердце колотится часто и тяжело.
— Но потом отец снова влип, и они, смекнув, что взять нечего, явились прямиком ко мне. На этот раз сумма оказалась скромнее. Я пытался не обращать внимания, игнорировать, но они постоянно объявлялись снова. Угрожали обставить все так, будто это я ставлю против себя, если не погашу отцовский долг, — его челюсти сжимаются. — Взлом ворот... почти уверен, что это тоже их рук дело. Однажды они оставили записку. Вот почему я пошел в банк в тот день. Чтобы перевести деньги и покончить с этим раз и навсегда.
У меня перехватывает дыхание.
— Единственный, кто в курсе, – это Джаггер. Ты должна знать: я и отцу плачу. Каждый месяц. Не потому, что хочу помочь. Просто так он держится на расстоянии.
Наконец Фостер поднимает глаза, и в его взгляде я вижу такую обнаженную боль, какой не встречала прежде.
Становится дурно от мысли, что Фостер платит человеку, причинившему ему столько страданий. Должно быть, ежемесячное напоминание заставляет его раз за разом переживать старые травмы. Неудивительно, что он не мог двигаться дальше.
— Я предупредил: чеки прекратятся, если он хоть раз попытается выйти со мной на связь, — он на мгновение зажмуривается. — Если это всплывет, карьере конец. А теперь в моей жизни есть ты, скоро появится ребенок... я больше не могу... не могу скрывать от тебя правду. С меня хватит тайн.
Я чувствую, как в горле встает ком.
— Все позади, — быстро добавляет он. — Долг выплачен сполна. Но мне было важно, чтобы ты знала. Я не хочу, чтобы между нами стояли недомолвки.