Я поджимаю губы, чтобы не заулыбаться.
— Может, ты и за покупками сам ходить будешь? Заодно составишь список всего, что мне положено есть.
Он смеется – такая редкость. Я засматриваюсь на Фостера на секунду дольше, чем следовало бы.
— Не искушай меня.
Придвинувшись ближе, кладу голову ему на плечо и нараспев произношу:
— Просто чтобы ты знал: следовать ему я не стану. Я не из тех девиц, к которым ты привык.
Фостер отстраняется и ловит мой взгляд.
— Поэтому ты мне и нравишься, — не знаю, как я на него смотрю – должно быть, с крайним изумлением, – но Фостер несколько раз моргает, явно смутившись. — В смысле... поэтому мне нравится проводить с тобой время... Черт, ты поняла, что я имею в виду.
— Поосторожнее, Жнец, это уже смахивает на комплименты, — похлопываю его по груди и обхожу тележку, чтобы набрать киви.
По правде говоря, я отстраняюсь, потому что нужно немного личного пространства. То, что он разузнал, какие продукты полезны, – чертовски мило. Да, возможно, в этом есть налет тотального контроля, но по большей части все же трогательно. Фостер ведь не связывает меня, чтобы кормить насильно. Отлично, теперь я думаю о том, как лежу в постели, а он прижимает мои запястья к изголовью.
Рядом останавливается женщина, вытягивая из рулона пластиковый пакет.
— Вы чудесная пара, — шепчет она. На вид ей лет семьдесят: идеально уложенные седые кудри с легким рыжеватым отливом.
— О, мы просто... — я кошусь на Фостера. Он выбирает смесь орехов, и ни секунды не сомневаюсь: берет именно те, что рекомендуют беременным. — Друзья.
Она перехватывает киви, к которому я уже потянулась, и касается руки свободной ладонью.
— Милая, он смотрит на тебя совсем не так. как на друга.
Накатывает непреодолимое желание выложить все как на духу. Выплеснуть историю кому-то незнакомому, чтобы помогли во всем разобраться. Рассказать, что я жду от него ребенка. Что он – лучший друг брата. Что теперь мы живем под одной крышей. О том, в каком нахожусь смятении: чего хочу я, чего хочет он... Почему Фостер вдруг стал таким заботливым и внимательным, хотя любой другой сказал бы, что ему нельзя доверять – и уж тем более отдавать сердце. Но Фостер оглядывается по сторонам, находит меня взглядом у прилавка с фруктами и катит тележку в нашу сторону.
Я не могу оторвать от него глаз. Фостер подходит с суровым выражением лица и плотно сжатыми губами – маской, которую носит постоянно, если мы не остаемся наедине.
— Знаешь, мне кажется, у таких угрюмых с виду мужчин самые добрые сердца. Видела бы ты моего мужа, — она тихонько смеется. — Может, они и не открываются каждому встречному, но тем, кому удается это разглядеть, чертовски повезло, уж поверь. У этих крепышей золотые сердца.