На второй день она «потеряла» электронный файл по налоговой. Просто исчез с сервера. Лена хлопала ресницами, как кукла. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает лава. Эмманикогда не хлопала ресницами. Она смотрела прямо, в глаза. И говорила: «Глеб Владимирович, файл в папке „Квартальная отчетность“, подпапка „Налоги“, цветовой код — красный».

На третий день я сорвался. Накричал на Лену так, что в коридоре замерли секретарши. Лена заплакала. С подтёками туши и этими кукольными всхлипами. А я стоял и смотрел на неё и вдруг понял, что вся моя ярость — не про неё. Это ярость на себя. Потому что Лена — не проблема. Она — диагноз. Симптом моей собственной слепоты.

Я нанял человека по рекомендации врага, у которого я украл кусок хлеба. И я сам, своими руками, выдавил из своей жизни единственного человека, который этот хлеб для меня намазывал маслом.

Инсайд подтвердился через неделю. Когда служба безопасности принесла фото. Эмма и Арсений Воронов. Ресторан, свечи, его рука на её талии. Она улыбается. Улыбается так, как не улыбалась мне последние года два. Я тогда не спал трое суток. Лежал и смотрел в потолок, а перед глазами стояла эта картинка. Я писал ей, умолял, угрожал, посылал цветы — горы цветов. Она не ответила ни разу.

Я медленно выливаю виски в раковину. Смотрю, как янтарная жидкость уходит в слив. Подхожу к окну, упираюсь лбом в ледяное стекло. Дождь стучит по подоконнику. Где-то далеко, в бледном небе, мигает красным самолёт. Всё просто. Завтра она выходит замуж за человека, который меня ненавидит. И она делает это не назло мне. Я знаю это лучше всего. Эмма не способна на мелкую месть. Она просто устала быть тенью. Она выбрала нормальную жизнь. С нормальным ужином, нормальными вопросами «как прошёл день?» и человеком, который помнит про день рождения. Она устала от меня — от человека, который подписал её заявление на увольнение, думая, что это счёт за канцелярию.

— Я люблю тебя, Эмма.

Слова вылетают сами, шёпотом. Я говорю это в отражение мокрого стекла, в ночь, в дождь. Семь лет молчал. Семь лет держал это в себе, считая, что слова — это слабость. Мне казалось, что я доказываю свою любовь делами, контрактами, статусом. А нужно было просто сказать. Вовремя.

В двери кабинета скрипит щель. Охранник Николай, старый служака, просовывает голову, мнётся:

— Глеб Владимирович, машина подана. Вы велели напомнить… — он кашляет в кулак. — Завтра свадьба Эммы Александровны.

Я не оборачиваюсь. Смотрю на своё отражение: чужое лицо, тени под глазами, разбитый галстук. Я похож на то, чем стал — на руины собственного «я».