Глава 18
Глава 18
Глеб
Я перестал просыпаться в три утра. Это стало первой переменой — и самой пугающей. Не потому, что я боялся потерять этот сон, а потому что не понимал, как он вообще стал возможен. Годы бессонницы въелись в кости: я лежал в темноте, смотрел в потолок и пережёвывал сделки, риски, чужие лица, ошибки, которые нельзя было исправить. Мой мозг работал как мясорубка — без остановки, без жалости ко мне. Иногда я вставал в четыре утра, шёл в кабинет, открывал ноутбук и смотрел на графики, пока глаза не начинали слезиться. Просто чтобы не думать. Просто чтобы чем-то заполнить тишину.
Теперь тишина была заполнена ею.
Я засыпал, чувствуя спиной тепло её тела. Её дыхание касалось моей шеи — ровное, глубокое, безмятежное. Иногда во сне она прижималась плотнее, и я замирал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Я лежал и слушал, как стучит её сердце. Оно билось медленнее моего. Спокойнее. Я учился у него этому ритму. И где-то к четвёртому часу ночи я проваливался в сон — без сновидений, без тревоги, без того липкого страха, который годами сидел под рёбрами.
Просыпаться рядом с ней стало моей слабостью. Утром свет ложился на её лицо, тени ресниц дрожали на скулах, и я мог смотреть на неё минуту, две, пять — не отрываясь. Я перестал хватать телефон первым делом. Перестал проверять почту, пока ещё лежу в постели. Я просто смотрел. И думал: «Как мне это удалось? Как я её не потерял?».
Я стал замечать то, чего не замечал никогда. Вкус еды — не как топливо, а как удовольствие. Цвет неба в семь утра — серый, розовый, золотой — в зависимости от дня. Звук её шагов в коридоре — лёгкий, торопливый, с особым стуком каблуков, который я научился узнавать раньше, чем открывалась дверь. Раньше я слышал только шаги сотрудников, инвесторов, партнёров — и каждый звук нёс угрозу или выгоду. Теперь я слышал шаги, которые значили «она вернулась». И внутри что-то разжималось, выдыхало, улыбалось.
Я покупал цветы не потому, что «так надо» или «положено». Я видел в витрине пионы — тяжёлые, плотные, махровые, пахнущие летом и нежностью, — и думал: «Эмма улыбнётся». И она улыбалась. Каждый раз. Однажды я купил хризантемы — белые, пушистые, как маленькие солнца. Она подняла бровь. «Ты же ненавидишь хризантемы», — сказала она. «Я ненавижу, — ответил я. — Но ты однажды сказала, что они пахнут счастьем. Я запомнил». Она долго смотрела на меня, а потом расплакалась. Я не знал, что делать, — я просто стоял и держал её за руку, чувствуя, как её слёзы капают мне на пальцы.
Вадим сказал на прошлой неделе за ужином: «Ты стал похож на человека, который выиграл в лотерею и забыл, что такое налоги». Я хмыкнул в бокал, но он был прав до мурашек. Я выиграл. Я выиграл её. И мне было плевать на налоги, на риски, на то, что будет завтра. Я жил здесь и сейчас — и это ощущение было острее любого адреналина от сделок.