— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я, и голос прозвучал глухо, будто я говорил из бочки. — Ты её муж. Ты мог бы просто промолчать.

— Потому что я хочу, чтобы Эмма была счастлива, — ответил он. — И если для этого ей нужен ты — я не встану поперёк. Наш контракт — не тюрьма.

Я смотрел на него и не мог понять. Вся моя жизнь — война. Отжать. Удержать. Победить. А этот человек спокойно отпускает то, что держит в руках. Не потому, что слабый. Я вдруг понял: потому что сильный. Сильнее меня.

— Иди, — сказал он. — У тебя есть время до шести. Приведи себя в порядок. Подумай, что скажешь ей. Не как генеральный директор — как мужчина. И помни: я на её стороне. Если она выберет тебя — я отойду. Если захочет остаться со мной — ты не встанешь поперёк. Это понятно?

Я кивнул. Коротко. Сухо.

Потом поднял пальто, надел его — и вышел, не оборачиваясь.

В лифте я смотрел на своё отражение в зеркальной панели. Воспалённые глаза, жёсткая складка у рта, осунувшееся лицо. Я выглядел как человек, проигравший бой. Только сейчас, глядя в свои собственные глаза, я впервые признался себе: этот бой я начал семь лет назад — и проиграл его в тот самый день, когда не сказал ей «останься».

Но вечер ещё не наступил. У нас была набережная. Шесть часов. И я не имел права опоздать — ни по времени, ни по жизни.

У меня было четыре часа. Я вышел на улицу, вдохнул морозный воздух, застегнул пальто — и пошёл в сторону набережной. Медленно. Чтобы не прибежать раньше, чтобы не спугнуть. Чтобы не прошляпить то единственное, что всё ещё могло меня спасти.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Глеб

Дождь зарядил в три часа. Питерский — мелкий, косой, декабрьский – не ливень даже, а сплошная морось, которая забирается под кожу раньше, чем под одежду. Я стоял у ворот особняка в Репино и чувствовал, как пальто тяжелеет на плечах с каждой минутой. Вода собиралась в складках воротника, скапливалась у шеи и сбегала тонкими ледяными ручейками вдоль позвоночника. Я не брал зонт. Не потому, что хотел выглядеть раздавленным или вызывать жалость – я просто забыл. Выходя из машины, думал только об одном: не опоздать. Не спугнуть. Увидеть её.

Последние недели я забывал всё. Еду. Звонки. Встречи. Даже дышать забывал — и вспоминал только когда начинало жечь в груди. Но её лицо помнил с пугающей чёткостью: каждую линию скул, изгиб бровей, ту складку между ними, которая появлялась, когда она злилась. Или когда пыталась не заплакать.

Я простоял под дождём час. Или полтора. Время потеряло всякий смысл — минуты склеились в один тягучий, мокрый, свинцовый ком, и я не пытался его разорвать. Спешить было некуда, да и незачем. Машину оставил за квартал — чёрная иномарка выдала бы меня с головой раньше, чем я открыл бы рот. Я хотел, чтобы наш разговор начался без её защиты — без мысленного«он снова приехал давить» . Я тихо подошёл к воротам и замер. Ждал. Смотрел на окна второго этажа, где горел мягкий жёлтый свет. Она была там. Я знал: собирается, поправляет волосы, снова смотрит на часы. Может, в сотый раз решает, стоит ли выходить. И я давал ей это право. Я давал ей всё время мира. Потому что впервые за сорок лет не имел права торопить. Не её.