Она моргнула. Медленно, словно переваривая каждое слово. Потом повторила — тихо, почти беззвучно:

— Приглашения на свадьбу…

— Я уже пригласил своих, — я смотрел ей прямо в глаза, не отпуская её взгляда. — Вадима. Лену из приёмной. Совет директоров. И маму.

Она вздрогнула. Я почувствовал это — мелкая дрожь прошла по её телу, как электрический разряд.

— Ты… пригласил маму?

— Да, — я взял её ладони в свои. Они были холодными — балкон давал о себе знать. Я поднёс их к губам, начал дышать на них, согревая. — Она очень хочет с тобой познакомиться. Я рассказал ей о тебе. Всё. Впервые за много лет я позвонил матери и сказал: «Я люблю женщину. И я хочу, чтобы ты её узнала, пока ещё есть время».

Глаза Эммы наполнились слезами. Они не побежали по щекам — они просто стояли, дрожа, отражая огни Пекина.

— Что она сказала? — спросила Эмма шёпотом.

— Она сказала: «Наконец-то ты живёшь, а не существуешь», — я сглотнул ком в горле. — Она много лет этого ждала.

Эмма молчала. А потом слёзы побежали — горячие, частые, солёные. Она не вытирала их. Она смотрела на меня и плакала, и улыбалась одновременно, и я понял, что это и есть ответ.

— Ты хочешь настоящую свадьбу? — спросила она, и голос её дрожал, но не ломался.

— Я хочу, чтобы весь мир знал: ты — моя жена, — я взял её лицо в ладони. — Не по контракту. Не по фикции. По любви.

Она притянула меня к себе и поцеловала. Долго. Глубоко. Со вкусом слёз и миндального сиропа. Я чувствовал, как её пальцы сжимают ворот моей рубашки, как она прижимается ко мне всем телом, как её сердце бьётся в унисон с моим.

Пекин горел внизу — тысячи огней, тысячи окон, тысячи жизней. Где-то на озере Куньминху качались на воде лодки-драконы. Где-то в парке Ихэюань шуршала жёлтая листва под ногами последних посетителей. А мы стояли на балконе тридцать восьмого этажа, обнявшись, и я был счастлив так, как не был никогда в жизни.

Я перестал просыпаться в три утра. Я перестал бояться тишины. Я перестал быть один.

Она была всем, чего я не знал, но всегда искал.

Глава 19

Глава 19

Глава 19

Эмма

Свадьбу назначили на конец января. Глеб хотел зиму — «чтобы снег, как в тот день, когда ты пришла в мой кабинет в мокром пальто». Я не спорила. Я вообще перестала спорить с ним в те дни — он был так счастлив, что я боялась сказать лишнее слово и разбить эту хрупкую красоту.

За три недели он превратил подготовку в военную операцию: ресторан, цветы, оркестр, меню, список гостей — всё было расписано с той же скрупулёзностью, с какой он когда‑то готовил сделки. Только теперь он улыбался, обсуждая оттенки скатертей, и звонил мне по четыре раза на дню. «Как думаешь, пионы или каллы?» — «Пионы». — «Я так и знал». И я слышала, как он выдыхает с облегчением, будто я подтвердила что‑то важное не про цветы, а про нас.