Я собирала коробки. Мы решили, что после свадьбы я перееду в особняк на Крестовском окончательно, и моя съёмная квартира на Петроградской потихоньку пустела. Вещи, книги, папки, старые фотографии — всё перекочёвывало в просторную гардеробную, которую Глеб освободил для меня, выкинув половину своих костюмов. «Мне хватит трёх, — сказал он. — Серый, синий и тот, в котором я женюсь». Я рассмеялась тогда, но внутри что‑то дрогнуло: он отдавал мне пространство. Своё личное, мужское, защищённое годами. И делал это легко, будто иначе и быть не могло.
То утро началось с тишины. Глеб ушёл на встречу с подрядчиком по тендеру — я слышала, как заурчал двигатель его машины, как стих звук за воротами. Я сидела в гостиной на полу, разбирая последнюю коробку. Внутри были старые тетради, пара свитеров, которые я не носила уже года три, и — на самом дне — тот самый блокнот.
Потёртый, кожаный, с выцветшим золотым тиснением. Я купила его ещё в университете, на распродаже в маленькой лавке на Василеостровской, и не открывала лет пять. Кожа облупилась на уголках, корешок потрескался, но внутри страницы остались белыми, чуть пожелтевшими по краям. Я открыла наугад и замерла.
Страницы, исписанные моим почерком. Не деловые записи, не списки задач — мечты. Я забыла, что вела этот блокнот. Забыла, как в двадцать три года, через год после того, как устроилась к Глебу, я тихо, тайком, записывала, какой могла бы быть наша свадьба. Не его свадьба — моя мечта. Та, о которой я никогда никому не говорила и даже себе боялась признаться до конца.
«Платье: лёгкое, без кринолина, с открытыми плечами». «Цветы: полевые, не розы. Ромашки, лаванда, клевер». «Музыка: не оркестр. Скрипка и гитара. Что‑то живое, что можно потрогать руками». «Кольца: без бриллиантов. Что‑то тёплое, может быть, жёлтое золото». «Свидетель: тот, кто знает нас двоих. Если я когда‑нибудь решусь». «Танец: не вальс. Просто обниматься под медленную мелодию, чтобы никто не смотрел».
Я листала дальше, и пальцы начинали дрожать. Здесь были эскизы — неумелые, карандашом. Платье с открытыми плечами, которое я нарисовала, закрывая глаза на лекциях по макроэкономике. Здесь были засушенные ромашки, приклеенные скотчем между страниц — я сорвала их тогда в парке, возвращаясь домой после первой командировки с Глебом. Здесь был список гостей из восьми человек, где не было ни одного партнёра, ни одного инвестора — только мои подруги, его мама, пара общих знакомых. И ни слова об этом блокноте я не сказала Глебу за семь лет.
Семь лет. Я носила эту мечту внутри, как камешек в кармане, — иногда забывала о нём, иногда нащупывала пальцами и удивлялась, что он всё ещё там. Но ни разу не достала. Ни разу не показала. Потому что боялась, что он не поймёт. Что рассмеётся. Что скажет: «Эмма, ну какие полевые цветы? Это же несерьёзно». А может быть, я боялась, что он поймёт слишком хорошо — и тогда мне придётся признаться, что все эти годы я ждала не просто предложения. Я ждала, что он увидит меня настоящую.