Пролог
Пролог
Я сижу в кресле уже, наверное, час. Или два. Время здесь, в этой комнате, потеряло смысл. Дождь лупит в стекло так, будто хочет разбить его вдребезги, и кажется, что весь Питер тонет в этой мутной жиже. А я тону вместе с ним. Телефон в руке нагрелся до температуры тела, и на экране застыла одна и та же строчка, выжженная в сетчатке: «Я ухожу. Прости».
Три слова. Десять букв и два проклятых пробела. Я прочитал их, наверное, раз тридцать. Сначала в голове включился рациональный блок: «Это шутка. Может, вирус? Или она дурачится?». Потом я набрал её номер. Гудок. Второй. Третий. И этот бездушный, резиновый голос автоответчика: «Абонент временно недоступен». Я перезванивал ещё пять раз. Вжимал кнопку вызова с такой силой, что палец онемел. Пока до меня не дошло: она просто выключила телефон. Взяла и выключила. Это такое простое действие — зажать кнопку, дождаться виброотклика, убрать в карман. Я, мать твою, привык управлять многомиллионными сделками, диктовать условия, перекраивать рынки, а тут одно нажатие кнопки уничтожило мой мир. И я ничего не могу с этим сделать. Злость поднимается откуда-то из живота, горькая, обжигающая, бессильная.
За окном — Питер, мокрый, чужой, равнодушный. Огни домов расплываются в потёках воды, превращаясь в грязные разводы. Я смотрю вниз, на мокрый асфальт, на редкие машины, на людей, которые куда-то бегут, прячась под зонтами. Всё движется, живёт, дышит. А я приклеен к этому креслу. У меня онемели руки. Нет, не от холода — в кабинете натоплено, пиджак до сих пор на мне, галстук сбит набок. Руки онемели от злости. От того, что я сжимаю кулаки так долго, что уже не чувствую пальцев.
Страх. Я почти забыл его вкус. Последний раз я пробовал эту липкую, металлическую гадость в пятнадцать, когда отца увезли на скорой, и я остался с матерью в пустом коридоре больницы, глядя на эти мертвенно-белые лампы и считая минуты до неизвестности. Я дал себе слово тогда: страх — это слабость. Слабость — это смерть для бизнеса, для жизни. Я вылепил себя из стали и бетона на этом принципе. Контроль. Абсолютный, тотальный, параноидальный. Я держал в руках каждую нить: контракты, людей, её. Думал, если ты контролируешь — ты в безопасности. Но сейчас нити оборваны, и я падаю, как кабина лифта без троса.
Я думал, что контролировал её.
Я знал её на уровне физиологии. Она вставала ровно в шесть утра, без будильника. Она пила чёрный кофе без сахара, но если предстоял тяжелый день, добавляла ложку мёда, и я знал это, потому что банка с мёдом всегда стояла с левого края её стола. Она носила лодочки на размер меньше, мучилась, но никогда, слышишь,никогда не жаловалась. Она знала, что я ненавижу запах лилий (этот приторно-сладкий запах смерти), и за семь лет ни разу не принесла их в дом. Она знала, что я сплю только на левом боку, и до самого утра держала правую половину кровати свободной — не для себя, а чтобы я мог в два часа ночи перевернуться, не задев её. Она знала обо мневсё : что я нервно кручу ручку, когда злюсь, что я не ем первое, что у меня холодные ноги по утрам.