— Я жила с ним семь лет, — сказала я медленно. — И я его ненавидела. За то, что он меня не замечал. За то, что использовал. За то, что не сделал предложение, когда я ждала. Но...
— Но? — Арсений смотрел на меня без осуждения.
— Он был не только плохим. Он был сложным. Он мог довести до слёз — и мог заплатить за операцию моей матери, не сказав мне об этом. Она до сих пор думает, что это страховка. Я узнала случайно, через его бухгалтера. Он мог накричать на меня утром — и оставить на столе коробку моих любимых конфет. Он никогда не объяснял. Но он помнил.
— Он помнил, какие конфеты ты любишь?
— Он помнил всё, — сказала я. — Просто не считал нужным показывать.
Арсений кивнул, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью.
— Может быть, ему нужно дать шанс, — сказал он тихо. — Сказать тебе это в глаза. Не на бумаге. При встрече.
— Ты советуешь мне встретиться с ним?
— Я советую тебе сделать то, чего ты хочешь. Не то, чего хочу я. Не то, чего хочет он. А ты. Чего ты хочешь, Эмма?
Я закрыла глаза. Вдох — выдох. Где-то внутри, под слоями боли и обиды, ещё теплилась искра. Маленькая, почти погасшая. Но ещё живая.
— Я хочу увидеть его, — сказала я. — Хочу посмотреть ему в глаза и понять, правда ли всё, что он написал. Или это очередная манипуляция.
— Тогда иди, — сказал Арсений. — Встреться. И помни: какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне.
Он обнял меня — легко, по-дружески, — и поцеловал в макушку. От него пахло не сандалом и кожей, как от Глеба, а чем-то свежим — цитрусом и снегом. И в этом запахе не было ни страсти, ни боли. Только покой.
Вечером я набрала номер. Тот самый, который заблокировала две недели назад и разблокировала сегодня.
— Глеб? Это я.
В трубке стало тихо. Потом его голос — хриплый, будто он не спал:
— Эмма.
— Я прочитала письмо. Я хочу встретиться.
Тишина. Дыхание — короткое, сбитое.
— Когда? Где?
— Завтра. Наша набережная. В шесть вечера.
— Я буду, — сказал он. И после паузы добавил: — Спасибо.
Я повесила трубку и долго стояла у окна, глядя, как снег засыпает крыши Петроградской стороны. Завтра всё изменится. Я не знала как. Но изменится.
Глава 11
Глава 11
Глеб
Я не спал — но чувствовал себя трезвее, чем когда-либо за последние годы. Её голос в трубке застрял где-то под рёбрами, и я не мог его выдохнуть: «Я прочитала письмо. Я хочу встретиться» . Каждое слово — отдельно, как капли расплавленного свинца. Я переслушивал запись снова и снова. И снова. Не потому, что не верил. А потому что боялся, что если перестану держаться за этот голос, то провалюсь в ту пустоту, где её нет.