Слова вылетали с шипением, почти с пеной. Я навис над ним — хотя он был того же роста, — и в висках стучала та самая кровь, что толкала меня на захваты и рейдерские атаки.

— Я не блефую. Я отожму твой бизнес по кускам. Перекрою все тендеры. Я тебя с потрохами сожру, и ты пикнуть не успеешь.

Я почти кричал. Сердце колотилось так, что я слышал его биение в ушах — глухими ударами, как метроном похоронного марша. Перед глазами плыли красные пятна — то ли от недосыпа, то ли от ярости.

Арсений смотрел на меня молча. Ни страха, ни злости. Только усталое понимание — как у врача, который давно поставил диагноз, но пациент отказывается лечиться.

— Ты закончил? — спросил он тихо.

— Нет! — я рывком сбросил пальто на спинку стула. — Я хочу, чтобы ты понимал: я её верну. Она прочитала письмо. Она плакала. Она согласилась встретиться. Я куплю твой контракт, твой совет директоров, я…

— Корсаков.

Он поднял ладонь. И этот спокойный жест остановил меня, как стена. Я запнулся. Осекся. И замер, тяжело дыша.

Прошёл к окну. Оперся о подоконник, скрестил руки. И заговорил — негромко, ровно, без эмоций.

— Ты построил империю, Глеб. Ты чувствуешь рынок за милю, просчитываешь конкурентов на десять ходов вперёд. Но когда дело касается одного-единственного человека, ты мыслишь так, будто он — актив. То, что можно отжать, отвоевать, купить.

Он сделал паузу, и в этой паузе я услышал, как за окном шуршит снег по стеклу. Раньше я бы не заметил. Сейчас — каждый звук врезался в мозг.

— Ты до сих пор думаешь, что Эмма — трофей. Что её можно отвоевать у меня, как отвоёвывал клиентов. Но я не враг тебе, Глеб. Я её не отнимал — ты сам её потерял. А я подобрал. Дал ей работу, крышу и уважение, которого за семь лет рядом с тобой она и на грош не видела.

Он помолчал. Мягче, почти шёпотом, добавил:

— Я знаю про письмо. Она дала мне прочитать. Ты написал то, что должен был сказать ей годами раньше. И когда она дочитала, она плакала — не от боли, Корсаков. От облегчения. Ты до сих пор ей небезразличен. Не спрашивай меня почему. Я сам до конца не понимаю. Но это так.

Он выпрямился. Взгляд — прямой, без вызова. Только какая-то странная смесь усталости и… сочувствия?

— Если ты начнёшь сегодня так же, как здесь — давить, требовать, угрожать, — она уйдёт. Второй раз — навсегда. И тогда её не вернут ни твои миллиарды, ни твои письма, ни твоя психотерапия. Так что просто… не прошляпь второй шанс.

Я стоял и смотрел на него. Ярость схлынула, оставив выжженную пустоту и страшную, почти физическую усталость. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым. Даже после шестнадцатичасовых переговоров в Пекине.