Дверь открылась ровно в шесть.

Она вышла в чёрном пальто — том самом, что так шло ей, — с широким мужским зонтом, явно не её. Вороновским. Я сжал челюсть так, что зубы заскрежетали, и заставил себя отпустить эту мысль. Сейчас — не о нём. Она остановилась на крыльце под козырьком. Дождь барабанил по туго натянутой ткани, по гравию дорожки, по моим открытым плечам. Чёртова погода — я даже не чувствовал холода. Только её взгляд, который упёрся в меня и не отпускал.

Потом она шагнула вперёд. И каждый её шаг отдавался у меня в груди глухим, тяжёлым толчком — будто кто-то бил кувалдой по рёбрам.

— Ты похож на бездомного пса, — сказала она вместо приветствия.

Голос резкий, почти злой. Но я слышал за этой резкостью другое. Дрожь. Сомнение. Может быть, надежду — и страх, что я снова всё испорчу. Она имела право бояться. Я дал ей для этого слишком много поводов.

— Знаю, — ответил я.

— Ты промок насквозь.

— Знаю.

— У тебя что, зонта нет?

— Забыл, — я помолчал. Во рту было сухо, язык ворочался с трудом. — Я всё забываю, когда думаю о тебе.

Она скривила губы — коротко, нервно. Не насмешка, нет. Защита. Знакомая маска, которую она надевала, когда я в очередной раз говорил что-то, что могло её ранить.

— Красиво говоришь. Терапия помогла?

— Нет. Ты помогла.

Я шагнул вперёд — медленно, чтобы не спугнуть. Она не отступила. Не опустила зонт. Стояла и смотрела, как смотрят на мину, которая может взорваться в любую секунду.

— Семь лет я слушал твоё молчание, — сказал я. — Только не понимал, что именно слышу. Думал, это удобство. Думал, ты просто терпеливая. А это была боль. Я был глух, Эмма. Полностью. Но сейчас — слышу.

Она фыркнула. В глазах что-то дрогнуло — и ушло вглубь.

— Давай, Глеб. Выдавай список. Что сегодня в повестке? «Вернись в офис», «Подпиши отчёт»? Или просто — «не дави»?

— Эмма…

— Нет, стой, — она выставила ладонь вперёд, и я послушно замолк. — Ты хочешь говорить? Хорошо. Сейчас я скажу тебе то, что копила шесть лет. Сидела и копила. Как яд, по капле.

Она шагнула ближе. Я увидел её лицо ясно — раскрасневшееся от холода, с каплями дождя на ресницах, с упрямой складкой между бровей. Ту самую складку, которую я годами замечал и годами же игнорировал. Дурак. Слепой, высокомерный дурак.

— Ты шесть лет меня не замечал, — начала она, и слова падали, как камни. — Называл по имени при инвесторах — только когда надо было показать, что у тебя есть «команда». Заставлял платить за ужин раздельным счётом — чтобы никто не подумал, что мы вместе. Забыл мой день рождения, хотя я напоминала за неделю — и ты кивал, записывал и всё равно забывал. А когда злился, хватал за запястье — и оставлял синяки. Ты ни разу не извинился. Ни разу.