Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось каждый раз. Мы вышли в город через двадцать минут.

Парк Ихэюань встретил нас тишиной. Жёлтая листва устилала аллеи так плотно, что шаги становились беззвучными. Озеро Куньминху лежало спокойное, серое, как старое серебро. Драконы на крышах павильонов смотрели на нас каменными глазами, и мне казалось, что они знают то, чего не знаем мы. Декабрь в Пекине оказался мягким — не то что питерская морось, въедающаяся в кости. Воздух пах сухой хвоей, ладаном из храмов и жареными каштанами, которые продавали на каждом углу.

Она куталась в мой шарф — огромный, серый, шерстяной. Шарф закрывал её почти до глаз, и только нос и кончики пальцев розовели на холоде. Её глаза сияли — влажные, с золотыми крапинками. Я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд. Я смотрел, как она дышит. Как рассматривает иероглифы на табличках. Как касается перил моста, покрытых патиной. Как замирает перед старым деревом с обвитыми стволами.

— Глеб, посмотри, — она указала на ствол. — Они обвились. Наверное, сто лет так стоят.

— Как мы, — сказал я не подумав. И сам удивился этим словам.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как дрогнули её губы. Она ничего не сказала — она просто взяла меня за руку. И мы пошли дальше, переплетённые, как те деревья.

Мы катались на лодке. Старой, деревянной, с драконьей головой на носу — краска облупилась, но дерево было тёплым на ощупь. Я грёб, а она сидела напротив и пила чай с ягодами, который мы купили у уличного торговца.

— У тебя ягода на губах, — сказал я.

— Где? — она коснулась уголка рта, размазывая ещё сильнее.

— Не там, — я отложил весло. Лодка качнулась, но я уже перегнулся через борт, взял её лицо в ладонь и слизнул каплю с её подбородка. Она замерла — ни вздоха, ни движения. Я задержался. Провёл губами выше, к уголку её рта, к самим губам — мягким, холодным, сладким от малины. Она ответила сразу. Её пальцы запутались в моих волосах, потянули меня ближе. Стаканчик с чаем глухо шлёпнулся в воду, и мы оба рассмеялись в поцелуй — глухо, сбивчиво, не в силах остановиться.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она мне в губы.

— Ты сделала меня таким, — ответил я. И поцеловал снова. Глубже. Дольше. Мне было плевать на рыбаков на берегу, на китайскую семью в соседней лодке, на весь мир, который мог смотреть. Я впервые в жизни ничего не прятал.

В номер мы вернулись, когда стемнело. В окнах горели тысячи огней Пекина — жёлтые, белые, красные. Она скинула туфли прямо у порога, бросила: «Я в душ», — и исчезла за стеклянной дверью ванной. Я слышал шум воды — сначала сильный, потом тише, когда она намыливала волосы. Я стоял у панорамного окна и смотрел на город. Десять лет назад я приезжал сюда один. Дикий. Злой. Голодный до сделок. Я не ходил в парки. Не покупал чай. Не смеялся. Не целовал никого в лодке на озере Куньминху. Я был пустым. Я был механизмом, который работал без остановки — и сгорал изнутри.