Первыми пришли на ум самые лютые казни: сварить живьем, закопать в землю, содрать шкуру… Нет же, чушь! Любое из этих мучений я вынесла бы, согревшись близостью смерти. Убивать нельзя, ведь смерть — избавление. Он должен страдать без конца. Например, возить его в клетке по городам. Раздеть и обливать холодной водой, пускай дрожит и корчится на морозе. Пускай все видят, во что превратился «избранный». Или — замуровать в камере самой глубокой темницы и изредка спускаться туда, швырять в оконце сухари или кости. Мне будет приятно? Да, тьма сожри, наслаждение! Я отращу волосы и вплету перья, надену роскошное платье, алмазы и жемчуга. Тонкою белой рукой брошу ему кость, пальцы в рубиновых перстнях, как у Аланис. А чтобы получить воду, пускай говорит: «Душенька». «Душенька, я последний из гадов» — это стоит один глоток. Упасть на колени, биться лбом в поклонах — кофейная чашка… Ах, вот еще, как могла забыть! Первокровь делает его живучим. Хочу содрать лоскут кожи с лица, подождать, пока заживет, содрать снова. А можно — прекрасно! — взымать с него плату. «Желаешь пить? Положи в окошко кусочек плоти. Сам отрежь фунт своего тела — получишь ведро воды. Ведро кончится — отрежешь еще. Можешь вырвать глаз, это ценится дороже».
Да, во мне есть абсолютно все. Безграничная любовь — до полной жертвы себя, до унижения, до смерти. И столь же бесконечная — жестокость.
Если содрать с головы Виттора всю плоть, кроме губ, — тогда я соглашусь поцеловать их. Одни губы на белом черепе — вот каким я люблю своего мужа.
А потом этими же устами поцелую Эрвина.
— Сестра?.. — голос брата выдернул ее из фантазий.
Я чудовище, — подумала Иона. Любая тварь из маминого альбома меркнет в сравнении со мной. Зато я умею любить. Ради любимых могу отдать все… даже жестокость.
— С точки зрения закона, Виттор не виноват передо мною. Я подняла мятеж и атаковала его солдат, он имел право наказать меня самым суровым способом. Виттор виновен перед людьми, которых убил, и перед империей, которую чуть не разрушил, и перед Праотцами, чьи заветы попрал. Его судьбу должен решить верховный суд, но никак не я.
— Браво, — сказал Эрвин.
— Это лучшее решение, — согласилась императрица.
Две силы рванули Иону на части. Как сладко, что вы цените меня. Как глупо, что не видите, кто я теперь! Но ничего, я изменюсь, исправлюсь, я сумею.
— Ваш план нужно доработать, — сказала Минерва. — Первое: как быть с землями Лабелинов?
— Они возвращают нам Майн и оставляют себе весь Южный Путь, за вычетом Уиндли. Этот порт — исконно наш.
Эрвин нахмурился: