И заодно аланам под командованием Сангибана, которые, как оказалось, перебежали на сторону римлян. В благодарность за это его отряду позволили начинать сражение, быть застрельщиками в прямом смысле слова и первыми жертвами. Аланы выехали навстречу нашим конным лучникам, чтобы, так сказать, обменяться стрелами. Результат был предсказуем, потому что гуннов было в несколько раз больше и стреляли они в первую очередь по вражеским лошадям, защищенным хуже, чем наездники. Да и, как мишень, четвероногое намного крупнее двуногого, трудно промазать. Если у гунна погибала в бою лошадь, он отправлялся в тыл, где было несколько табунов запасных, седлал любую другую. Осевшие здесь аланы переняли у кельтов и германцев бережное отношение к коню, начали заниматься селекцией, выводить более крупных. Их табуны резко сократились. Теперь не у всех была даже одна запасная лошадь, поэтому потеря четвероного друга становилась трагедией, переводила наездника в жалкий статус пехотинца.
Дальше гуннские конные лучники, как обычно, начали «каруселить» перед вражеской армией, засыпая ее тучами стрел, которые летели с протяжным воем, вызывающим тошноту в желудке и холодок в груди, пытаясь выманить врага на себя, заставить погнаться, сломать строй. Не тут-то было! Вражеские пехотинцы закрывались щитами и ждали. Более того, Флавий Аэций даже не попытался разогнать конных лучников своими катафрактами, догадываясь, что кончится это печально. Римская кавалерия стояла в резерве между первой и второй линией пехоты. Обстрел продолжался часа два, если ни больше. Опорожнив колчаны, гунны скакали в обоз, наполняли их по-новой и возвращались. Спровоцировать врага так и не сумели, хотя, как догадываюсь, потери нанесли значительные. С близкого расстояния, а гунны, поняв, что у вражеской пехоты приказ стоять на месте, порой были метрах в двадцати от первой шеренги, из композитного лука можно пробить любую нынешнюю броню и даже не очень крепкий щит. К тому же, воины в хороших доспехах стояли только в первых шеренгах, а чем глубже, тем защита была хуже, но стрелы по навесной траектории долетали и туда, иногда проскакивая в щели между поднятыми над головой щитами.
Поняв, что так сражение не выиграешь, Атилла, как и положено вождю, трёкнул речь с броневичка, то есть с коня, призвав отомстить римлянам за всё, что они натворили в предыдущие годы. Его, как и тех, к кому обратился, не смущало, что римлян в римской армии почти не было. Подданные отметили речь шаньюя протяжным рёвом, после чего понеслись в атаку, как застоявшиеся лошади. Долина в ту сторону сужалась, поэтому армии сошлись во всю ширину ее, от подлеска до подлеска, не оставив места для продвижения гуннской конницы, которая оказалась в тылу. Может быть, так и задумывал Атилла. Ему, сыну степей, плевать было на пехоту, ценил только конных. Вот мы и стояли, наблюдая, как на склоне холма сошлись две пешие армии германцев и начали рубиться люто, беспощадно, с дотошностью и мастеровитостью этого народа и энергией, присущей пассионариям. Лишь гуннские конные лучники, у кого еще оставались стрелы, посылали их по навесной траектории на вражеские головы, теперь уже не прикрытые щитами.