Как и положено командиру, я находился в середине первой шеренги своего отряда, стоявшего ближе к правому флангу. С моего места было хорошо видно поле боя. Я наблюдал, как «римские» германцы сперва потеснили «гуннских». Им было удобнее давить сверху вниз. Затем линия соприкосновения сместилась к подножию холма, и наступление застопорилось. Теперь уже «гуннские» германцы начали поддавливать, то тут, то там выгибая линию контакта в сторону врага. Рев и звон железа стоял такой, будто на концерте хэви-металл-группы «Шабаш ведьм (Black Sabbath)», который я слушал примерно с такого же расстояния, гуляя по Бирмингему где-то года за три до начала своих путешествий по эпохам. Еще одним показателем жестокости сражения был ручеек, текущий от холма через порядки нашей конницы. Русло его было шириной метра полтора, но сперва вода текла медленно, занимая сантиметров двадцать в самой середке, и глубиной была всего сантиметра два-три, мой жеребец так и не смог толком напиться, только губы испачкал песком, из-за чего потом долго фыркал и тряс головой. Затем вода начала прибывать и краснеть, медленно переходя от бледно-желтого цвета до желтовато-красного. Вскоре ручей растекся во всю ширину ложа и наполнил воздух острым, резким запахом крови, из-за чего наши лошади начали нервничать, ржать испуганно. Вино войны пахнет страшно.
Часа через три, когда солнце начало садиться и слепить нам в глаза, мне стало скучно. Я сказал своим, чтобы оставались на месте, и подъехал поближе к месту боя. Задние пехотинцы оглянулись, посмотрели на меня. Поняв, что я свой и ничего приказывать им не собираюсь, потеряли ко мне интерес.
Мне всегда было любопытно, что делают и, главное, чувствуют те, кто расположился в последних шеренгах. По виду, вроде бы, обычные воины, не выглядят хитрецами или трусами. Да, доспехов серьезных на них нет, а у некоторых и вовсе нет никаких, если не считать волчью шкуру, поэтому в первые шеренги не пустят, но в середину могли бы попасть. Может быть, недостаточно расторопны, поэтому и оказались позади. Наверное, они уже устали поддавливать, поэтому просто стояли и, тихо переговариваясь, словно боялись, что враг подслушает, ждали, когда придет их черед. Только вряд ли он придет. Если впереди выкосят две трети или даже половину, то остальные побегут, увлекая за собой задних. Могут дрогнуть и раньше. Впрочем, я чувствовал, что наши германцы все еще полны отваги, готовности победить.
Я достал из сагайдака лук с натянутой перед боем тетивой и легкую стрелу. На склоне холма в толпе пехотинцев застряли несколько всадников. Толчея не позволяла им развернуться и выехать. Судя по кольчугам и римским шлемам, это вожди или знатные воины. До ближнего метров триста или немного больше, и я сомневался, что пробью ему кольчугу стрелой с шиловидным наконечником, поэтому предпочел ранить его вороного коня легкой стрелой. У животного защищены были только голова спереди и грудь. Я дождался, когда жеребец вскинет голову, и всадил стрелу в шею. Вошла она на половину древка. Конь от боли дернулся вперед, а потом встал на дыбы, скинув всадника. Дальше он начал лягаться, пытаясь вырваться из толпы, и его сразу убили, всадив несколько копий и рубанув топором по голове сбоку. Со вторым всадником было примерно так же, а под третьим конь резко опустился на подогнувшиеся передние ноги, и всадник, выпав из седла, перелетел через голову животного. Я убил лошадей еще под шестью всадниками, располагавшимися позади пехоты, после чего остальные поднялись выше по холму, куда мои стрелы добирались уже на излете, не нанося существенного вреда. Я добил колчан с легкими стрелами, убив или ранив несколько пехотинцев в середине строя и справа от меня. Бил в голову ниже шлема, по большей части кожаного на металлическом каркасе. Вражеские пехотинцы смотрели вперед и замечали стрелу, когда была слишком близко. Если бы летела слева, может, слишком быстрые успели бы закрыться щитом, а так разве что отклоняли голову и подставляли соратника, стоявшего левее в следующей шеренге. На этом мой вклад в сражение и закончился.